На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Само собой разумеется, что именно тема «Пушкин и восстание» была в центре внимания московской выставки, которая открылась ровно на месяц раньше экспозиции Лифаря. Пушкинская выставка в Москве была организована по распоряжению Совета народных комиссаров в Государственном историческом музее. Главной ее целью, как было заявлено в брошюре, являлось «показать жизнь великого поэта, его борьбу с самодержавием и гибель в этой борьбе». Иначе говоря, это была еще одна выставка, которую можно было бы назвать «Пушкин и его эпоха», но вместо того чтобы показать царскую Россию с точки зрения пушкинского контекста, организаторы сделали акцент на крепостном праве, восстании декабристов и европейских революционных движениях пушкинской эпохи, рассматривая их в качестве предпосылок интеллектуального развития поэта. Хотя только один из семнадцати залов выставки был прямо посвящен восстанию 1825 года, во всех залах можно было увидеть те или иные сюжеты на революционную тему. Так, в экспозиции, посвященной детству Пушкина, висели картины, изображающие сцены Французской революции; в зале, посвященном Южной ссылке поэта, организаторы акцентировали внимание на его связи с тайными обществами и революционными движениями в Европе 1820-х годов. Экспозиция о путешествии Пушкина на Кавказ включала его встречу с декабристами, пребывание в Болдино в 1830 году и, кроме того, рассказывала об Июльской революции во Франции и других революционных движениях в Европе. Интерес Пушкина к восстанию Пугачева, легшего в основу «Капитанской дочки», занимал центральное место в экспозиции, посвященной историческим темам в творчестве Пушкина. Организаторы выделили отдельный зал, в котором рассказывалось о судьбе литературного наследия поэта в царской России, точнее говоря, о том, как был «фальсифицирован» его образ перед революцией 1917 года. В последних четырех залах развернулись экспозиции, посвященные Пушкину в эпоху Октябрьской социалистической революции; Пушкину в творчестве советских детей; Пушкину в советской музыке, театре и кино; и в завершение, Пушкину в советском изобразительном искусстве[327]. Аристократ парижской выставки превратился в героя революции, который пророчески предвидел и благословил сталинскую Советскую Россию. Как пишет Вадим Перельмутер, «для эмиграции Пушкин – поэт национальный, для Советского Союза – государственный», выполняющий любое задание политического руководства [Перельмутер 1999: 30].

В Советской России 1937 года у Пушкина было достаточно таких политических заданий. Прошли те времена, когда в эпатажном манифесте 1912 года «Пощечина общественному вкусу» Владимир Маяковский и его собратья-футуристы объявили Пушкина «непонятнее иероглифов» и хотели бросить Пушкина «с Парохода Современности». Страна Советов принимала Пушкина постепенно. Уже в 1924 году, когда послереволюционная Россия отмечала 125-летие со дня рождения поэта, Анатолий Луначарский мог смело заявить, что «самые дерзкие вихрастые футуристические головы в конце концов склоняются» перед Пушкиным [Луначарский 1963–1967,1: 39]. У Сталина в 1937 году на кону стояло нечто большее: он использовал Пушкинские торжества как репетицию политически более значимой двадцатой годовщины Октябрьской революции, причем оба события проходили в самый разгар показательных репрессий.