На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

В 1922 году Лурье «дезертировал» с помощью официально одобренной командировки для участия в конференции по четвертитоновой музыке в Берлине, откуда больше уже не вернулся. Его короткая, но запомнившаяся служба у большевиков перечеркнула его карьеру на Западе. Не помогло даже то, что он продолжал придерживаться своих крайних футуристических взглядов, исполняя обязанности комиссара в голодном Петрограде. Николай Набоков узнал и охотно повторял неправдоподобные слухи о том, что Лурье унизил своего старого учителя Александра Глазунова, заставив его час ждать в прихожей своего кабинета, а затем появившись перед ним «в костюме Пьеро с лицом, раскрашенным наполовину белой, наполовину черной краской, красными губами и темно-сиреневыми бровями, с моноклем в одном глазу»[346]. Кроме того, его обвиняли в том, что он злоупотребляет властью, печатая преимущественно свою собственную музыку. Прокофьев, которому удалось избежать худших последствий Гражданской войны и последующего хаоса, так и не простил Лурье то, что тот не выдал Борису Асафьеву «соответствующих грамот для изъятия из квартиры [Прокофьева] на хранение» его рукописей[347]. Сабанеев же оказался более великодушным, признавая, что в тот бурный период Лурье сумел «сохранить ряд музыкальных сокровищ, которые в противном случае погибли бы в бурях революции» [Sabaneyeff 1927с: 883][348].

Берлин не пришелся Лурье по вкусу. Всегда оставаясь «петербуржской штучкой», он находил германскую столицу суматошной, провинциальной и безвкусной, а однажды назвал ее «анти-музыкальным царством пошлости»[349]. Столкнувшись в Берлине с явно расстроенным Лурье, Прокофьев не без злорадства сообщил об отсутствии у него известности за пределами России: «…вид у него ощипанный, и вообще им мало кто интересуется за границей»[350]. Из-за своего большевистского прошлого Лурье вынужден был ждать французской визы в течение нескольких месяцев после получения нансеновского паспорта. Он уехал из Берлина 3 марта, сопровождаемый ироническим напутствием советского композитора Владимира Щербачева: «…прекрасный Артур уезжает в Париж, так как немецкая атмосфера на него действует неблагоприятно, и, по-видимому, Париж его ждет с напряженнейшим энтузиазмом» [Щербачёв 1985: 130]. Но и в столице Франции комиссарское прошлое неотступно следовало за ним: в 1924 году Лурье объявили коммунистическим шпионом и депортировали. 7 марта 1924 года Прокофьев без всякого сочувствия записал в своем дневнике, что Лурье «выселили из Парижа»[351]. Лурье объяснил Кусевицкому, что его перепутали с Михаилом Залмановичем Лурье (псевдоним Юрия Ларина, 1882–1932), известным социал-демократом и революционером[352]. Тем не менее даже при помощи адвоката Лурье потребовалось семь месяцев, чтобы разъяснить обстоятельства дела и вернуться из Висбадена в Париж.

В вынужденном изгнании он работал над книгой о Стравинском, с которым познакомился через будущую жену композитора, Веру Судейкину, известную ему еще по Петербургу[353]. Стравинский, матери которого Лурье помог выехать из Советской России, скоро оценил его интеллектуальные способности и неофициально назначил своим личным секретарем и выразителем идейных взглядов. На какое-то время Стравинский готов был отказаться от своих предубеждений в отношении бывшего комиссара, за что Лурье был ему чрезвычайно благодарен[354]. Эрнест Эберг, управляющий Edition russe de musique Кусевицкого, уверял Стравинского в том, что у Лурье «есть добрая благородная душа, [которая] страдает за свои прошлые ошибки молодости»[355]. В письме Стравинскому из Висбадена Лурье писал, что он «верил в то, что делал» в России, и «делал это честно»: «От этих лет моей работы в России у меня осталась большая душевная тяжесть, но на совести моей, человеческой и артистической, пятна нет»[356].

Превращение Лурье в «сателлита» Стравинского, по словам Сабанеева, имело свои недостатки [Sabaneyeff 1927с: 883]. Прокофьев был уверен, что «враждебное» отношение Лурье к его музыке объясняется тем, что он в то время «неразливно дружил со Стравинским»[357]. Позднее Набоков, который претендовал на роль доверенного лица Стравинского, высказывал, пожалуй, самое нелицеприятное мнение о Лурье, называя его «тенью Стравинского» и утверждая, что «где-то за спиной у Лурье спрятан скелет» [Набоков 2003: 204]. Набоков, который к тому же соперничал с Лурье за внимание Жака Маритена, не мог скрыть свою неприязнь и говорил знакомым, что от Лурье у него «чекистские мурашки по коже», считая своего конкурента сотрудником ЧК. Стравинский, который по-прежнему оставался близким союзником Лурье, негативно отнесся к этому замечанию и на какое-то время отстранился от Набокова [Giroud 2015: 93].