На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Как и Цветаеву, Лурье волновали вопросы взаимоотношения искусства и жизни, искусства и реальности, искусства и мечты. По его мнению, в пушкинском «Пире» именно бескомпромиссное принятие реальности выявляет искусство в подлинном его понимании. Для Лурье «пир искусства», то есть особенный момент, в который происходит встреча между искусством и реальностью, происходит лишь изредка, в основном во времена катастрофических событий. Романтическое искусство никогда не сможет породить таких встреч, поскольку его поэтические мечты всегда оторваны от действительности. Как будто отыскивая слово «пир» в библиотеке собственной памяти, Лурье привлекает к своим рассуждениям тексты Артюра Рембо, Иннокентия Анненского и Блока. Его первый пример – стихотворение в прозе Рембо «Une saison en enfer» («Одно лето в аду», 1873), написанное поэтом, по словам Лурье, в «мрачные времена французской истории»: «Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались… <…> Я ключ решил отыскать от старого пиршества… Этот ключ – милосердие». Однако Лурье не приводит строки, которые самым очевидным образом связывают стихотворение Рембо с пушкинским «Пиром», а именно повеление демона главному герою: «К смерти иди с твоим вожделеньем, и твоим эгоизмом, и со всеми семью грехами»[398]. Первые строки этого стихотворения Лурье использует в качестве эпиграфа к своей опере-балету. Он также цитирует стихотворение Анненского «Моя тоска» (1909) как пример топоса «отравленного пира»[399]в России на рубеже веков, а также строки из «Скифов» Блока, иллюстрирующие пророческое предупреждение поэта о том, что Лурье называет «последним пиром» в России, – пиром революции, на который сзывает народ «варварская лира» поэта[400].

Несмотря на то что эссе Лурье было написано в 1954 году, в нем все еще слышны отзвуки его юношеского декадентства. Он видит мир безнадежно раздробленным, распавшимся на части и страстно желает новой целостности сознания, вопрошая: «Какое место занимает искусство в современном разобщении», в то время, когда мечты символистов о творческом преображении мира представляются безнадежно утраченными? Русская революция разрушила «миф о связи между революционной политической идеей и творческим сознанием художников». То, что осталось от прошлого, – «сомнамбулическая, бесполая сфера, слабовольная, ничего не принимающая и ничего не отрицающая; она вне ночи и дня, добра и зла, жизни и смерти, красоты и уродства» [Там же: 28–29]. По мнению Лурье, искусство служило либо отупению, либо жадности, либо, как он представил это в первом акте своего «Пира», отвлечению или забвению.

Его решение проблемы кризиса искусства носило утопический и реставрационный характер. Вместо «скепсиса, переходящего в интеллектуальную утонченность» (колкое замечание в адрес остроумного искусства Стравинского) или «чудовищного равнодушия и бессердечия» (враждебное описание романтизма и его последователей) Лурье предложил «подлинную» встречу между жизнью и искусством, которая, по его мнению, «перейдет от абстракции к конкретной осознанности и восприимчивости, от распада к восстановлению», и которая, что особенно показательно, будет совершаться «под знаком классицизма» [Ibid.: 29]. Речь здесь идет не о скептическом неоклассицизме Стравинского, а, по мысли Лурье, об истинном воссоздании золотого века, которое стало возможным благодаря открытому принятию современной катастрофы и честному признанию глубины духовного кризиса. Великий автор «Пира во время чумы», которого и Лурье, и Цветаева превратили из аполлонического поэта равновесия в дионисийского глашатая хаоса и разлада, в конечном итоге проложил путь к восстановлению классических ценностей.

Создание поэта

Но прежде чем произошло бы это восстановление, нужно было воссоздать самого Пушкина, провозвестника благих вестей, в «Пире» Лурье и его образе Председателя. Цветаева настаивала, на том, что «Если бы Вальсингам был – Пушкин его все равно бы создал», потому что Вальсингам, как считала она, «весь… – экстерриоризация… стихийного Пушкина» [Цветаева 1994: 351]. В первом акте своей оперы-балета Лурье задается целью создать поэта, который может «раскрыть перед нами возможность постижения смысла настоящего через перспективу прошлого». Поэзия, писал Лурье в эссе о «Пире», необходима как хлеб, особенно в катастрофические периоды человеческой истории [Lourie 1954: 25].