На орбите Стравинского. Русский Париж и его рецепция модернизма

Лурье, который был ближайшим соратником Стравинского в парижские годы, никогда не критиковал своего бывшего кумира публично, выражая свои переменившиеся чувства к мастеру в частных беседах и в эстетических дискуссиях. Первым признаком того, что его глубоко укоренившееся убеждение в гениальности и творческой миссии Стравинского дало трещину, стала статья, которую он опубликовал в 1929 году в журнале Modern Music [Lourie 1929–1930: 3-11]. Статья затрагивала вопросы природы мелодии, ее этической и моральной необходимости, а также ее связи со временем и могла быть расценена как завуалированная критика Стравинского, который, как любил подчеркивать Дюк, не был гением, когда дело касалось мелодической изобретательности. Статья Лурье, посвященная мелодии, встраивается в ряд эссе и книг, опубликованных во Франции в 1930-1940-х годах, в которых рассматривается вопрос о времени в музыке. Творчество Стравинского используется в качестве примера для демонстрации нового восприятия времени. Однако статья Лурье – единственный аргумент, который ставит под сомнение превосходство эстетики Стравинского.

Из всех героев этой книги только на долю Лурье выпало поистине тяжкое бегство из Парижа. Не имея никаких возможностей и связей в Соединенных Штатах и все еще надеясь на постановку в Париже своей оперы «Пир во время чумы», он слишком долго медлил с отъездом. По своему происхождению Лурье был евреем и поэтому своей медлительностью явно ставил под угрозу собственную жизнь, хотя очевидно, что в то время он не отдавал себе в этом отчета. Лурье бежал со своей будущей третьей женой Эллой, урожденной графиней Елизаветой Белевской-Жуковской, которая была правнучкой великого князя Алексея Александровича, четвертого сына царя Александра II. Сначала они добрались до Виши, куда направлялась большая часть бежавших из Парижа. В Виши Лурье вынужден был беспомощно наблюдать, как власти начали высылку людей, по 50 или 100 человек в день, давая всего 48 часов на то, чтобы собраться[424]. Очередь Лурье наступила 30 августа: сначала он отправился в Орийак, оттуда в Марсель, где на себе испытал участь беженцев в многолюдном, дорогом городе. «Это были дни самого большого отчаяния», какое ему когда-либо доводилось испытать в жизни, как писал Лурье Раисе Маритен[425].

Получение визы в Соединенные Штаты было делом нелегким. Для этого заявитель должен был соответствовать квотам, установленным для страны его рождения, и предоставить ряд документов, в том числе нотариально заверенное письменное заявление, подтверждающее наличие семьи или друзей, которые могли бы оказать ему финансовую поддержку в США, а также подтверждение его морально-политических качеств, сделанное американским гражданином, желательно кем-то, кого знают в американском консульстве[426]. Лурье получил визу 29 апреля 1941 года. Его спонсорами выступили Сергей Кусевицкий, который заверил власти, что работа Лурье в США ему просто необходима, и кардинал Шарль Жорне, который помог деньгами и информацией[427]. Лурье прибыл в Нью-Йорк 21 мая 1941 года – один, без Эллы, на которой он женился еще до отъезда из Франции. Его первое письмо к ней, отправленное через неделю после приезда в Нью-Йорк, было обнадеживающим. Его друг Жак Маритен встретил его на пристани и сразу же отвез в свою квартиру на Пятой авеню, где и произошло счастливое воссоединение Лурье, Маритена и его жены Раисы. Композитор поселился в двухкомнатной квартире в том же доме и начал хлопотать о переезде Эллы. В Нью-Йорке он сразу почувствовал себя как дома. Город оказался совсем не таким, как он ожидал: несмотря на монументальные здания, он представлялся легким, элегантным и «полным таинственных вибраций»[428]. Лурье надеялся найти работу и в скором времени обратился к Карлу Энгелю, который сразу же заплатил ему 25 долларов за статью для журнала Musical Quarterly[429], и к Кусевицкому, который предложил оплатить проезд Эллы из Лиссабона.