На передовой закона. Истории полицейского о том, какова цена вашей безопасности

Хотя я уже много раз давала показания, все равно нервничаю. Не знаю, что заставляет меня потеть перед каждым появлением в зале суда: страх перед публичными выступлениями или ощущение, что меня подловят на чем-то. Почему у меня всегда есть ощущение, что мне нужно что-то скрывать? Я не сделала ничего плохого. Я хороший коп. Возможно, дело в том, что с первого дня в Хендоне нам внушали, что все против нас. Пресса. Публика. Адвокаты. Они будут неправильно интерпретировать твои слова. Они постараются залезть тебе в душу. Все хотят тебя унизить. Никогда не извиняйся. Никогда не признавай свою вину. Такое отношение подвело многих офицеров, и я твердо убеждена, что его необходимо изменить. Честность и откровенность. Да, верно.

Перед дачей показаний я не нахожу себе места. полицейским с начала учебы вбивают в голову, что все вокруг против них, и я ощущаю это даже вопреки логике.

Я продолжаю ходить туда-сюда, но тут появляется судебный пристав и называет имя Джона. Тот поднимается и уверенно идет в зал суда, оглядываясь на меня и улыбаясь. Я опускаюсь на орудие пыток, называемое стулом, и закрываю лицо руками. Не могу избавиться от ощущения, что не должна здесь находиться. Я знаю, зачем я здесь. Нужно дать показания и рассказать, что я видела, чтобы подозреваемых могли наказать. Я прекрасно понимаю, в чем заключается моя роль, однако не вижу в ней никакого смысла. Более того, я не считаю, что поступаю правильно.

Я мысленно возвращаюсь к тому дню, когда произошел инцидент. После того как мы заполнили необходимые документы и передали сестер дежурным офицерам из отделения уголовного розыска, сразу направились домой. Через четыре часа после фактического окончания нашей смены мы снова оказались на Черч-Маркет. Прилавков уже не было, и улица почти опустела. Когда мы приехали домой, Фредди и Арни уже спали. О них позаботилась моя свекровь. Я тут же в детскую и наблюдала, как их грудь поднимается и опускается, слушала их сопение. Я смотрела на их чистое и мягкое постельное белье, яркую двухъярусную кровать, игрушки, книжки, их расчесанные волосы. После того как я поцеловала сыновей в лоб и прошептала, что люблю их, подумала о тех девочках. Интересно, им когда-нибудь говорили, что их любят? Спят ли они на чистом постельном белье? Есть ли у них человек, который расчесывает им волосы?

На следующий день я все разузнала о сестрах. Я вошла в Национальную полицейскую базу данных и внимательно изучила, за что их ранее арестовывали. Магазинные кражи, распитие алкогольных напитков в общественном месте, нарушение общественного порядка, драки, хранение марихуаны. Я стала искать их в «Мерлин», системе, где хранятся данные о благополучии детей, пропавших без вести людях и защите несовершеннолетних. Когда полицейский выезжает на вызов, касающийся благополучия ребенка, или арестовывает несовершеннолетнего, он обязан уведомить социальные службы. Он должен оценить условия жизни ребенка и описать в отчете все, что его насторожило в уходе за ребенком. Я нашла множество таких отчетов. За свою короткую жизнь девочки привлекали внимание социальных служб бесчисленное количество раз. Я прочла каждый отчет.

Я люблю своих сыновей, переживаю за них, забочусь о них. А заботится ли кто-то о «неблагополучных» подростках?

Их отнесли к группе риска еще до рождения, потому что мать была наркозависимой. К тому моменту как родилась Фьюри, полиция много раз посещала их дом в связи с домашним насилием. Все детство девочки наблюдали за тем, как отец периодически избивал их мать. В записях было указано, что они спали на раскладушках, застеленных грязным бельем. В доме было недостаточно еды и игрушек. В детской пахло мочой. Девочек отнесли к группе риска, но они оставались в родительском доме. Когда им было пять и шесть лет, мать обвинила их отца в действиях сексуального характера по отношению к детям. Из всевозможных отчетов я поняла, что обвинения в адрес родителей были очень серьезными, однако дальше дело не пошло.