На стороне мертвецов

Митя потеряно глядел ему вслед. Каким же совершеннейшим клошаром он выглядит, ежели даже отец преисполнился сочувствия? Но деньги… это просто отлично! Есть же еще туго набитый бумажник, подаренный бабушкой Белозерской, там хватит… на пару-тройку сорочек от «Калина» или «Андре». Сколько даст отец, неизвестно, навряд много, хватило бы на жилеты… А сюртуки что же? Хотя бы один… И как же он с одним-то сюртуком — не снимая, ходить будет? Митя принялся мысленно перебирать петербургских портных: «Изамбар»… «Мандль»… «Страубе»… И понимание, что восстановить погибший от рук мерзавца Алешки гардероб не удастся, наполняло его душу горькой желчью. Да у него сюртуков разных семь штук было, сорочек стопка, жилетов… а мелочи всяческие: галстуки, платки, воротнички… Это что же? Ему и правда придется заказывать одежду… здесь? Но… это же невозможно!

— Я паротелегу продам! — опять нагоняя отца, выпалил Митя. — Хотя бы одну!

Отец с трудом оторвал взгляд от труб на горизонте и поглядел на Митю непонимающе, словно только проснулся.

— Паротелеги. — пояснил Митя. — Они же тоже моя добыча, от Бабайко! Вот их я и продам! Не могу же я и впрямь заказывать одежду… здесь! — он с видимым отвращением окинул взглядом глинобитные домики среди огородов… и поднял глаза на трубы.

Не может хотя бы потому, что это немедля заметит Алешка Лаппо-Данилевский.

Отец еще пару мгновений глядел на него непонимающе, а потом лицо его стало мрачнеть:

— Сын… Я стоял тут и думал: вот город, который решит мою судьбу. — он махнул перчаткой в сторону домишек и труб. — От успеха или неудачи первого губернского Департамента полиции зависит… всё! — на миг выражение отчаянной решимости на его лице сменилось беспомощной растерянностью. — Или грудь в крестах, или голова в кустах… А тут подъезжаешь ты… — всякая растерянность исчезла, отец зло покатал желваки на скулах. — И объявляешь, что… собираешься прогулять свое достояние ради… жалких тряпок!

Митя смутился. Отец, он… всегда казался непоколебимым. Решительным. Неуязвимым. Мите никогда не приходило в голову, что он тоже может… бояться. А ведь если вспомнить разговор с дядей в Яхт-клубе, от успеха отца многое зависит. Карьера отца. Карьера дяди. Чуть ли не смена политического курса всего императорского двора! Хотя как такая высокая политика может решаться в провинции среди грязных труб, Митя не понимал.

— О своей репутации вы думаете… а о моей… — забормотал он. Наверное, на откровенность отца надо ответить тоже… откровенностью? — В провинции петербургский сюртук сразу — репутация. А местный сюртук для петербуржца это… полный провал репутации!

— Провал твоей репутации в том, что она зависит от сюртука! — отрезал отец. — Так что будь любезен, сын мой, прими уж как должное, что, во-первых, пока я твой опекун, ничего продавать ты не будешь. Во-вторых, в ближайшие годы мы будем жить в этом городе. Начинай уж к нему присматриваться… хоть на предмет сюртуков, хоть… чего угодно! — он махнул перчаткой в сторону сторожевых башен, отмечающих въезд в город.

Башни выглядели также провинциально и запущено, как и всё здесь. Когда-то беленые, а нынче почерневшие то ли от времени, то ли от заводских дымов, стены зияли рытвинами — и были те рытвину уж точно не от вражеских пуль. В бойницы с выкрошившейся кромкой торчали дула боевых паропушек… не во все стороны, как положено, а лишь в одну, на дорогу, и было тех паропушек тоже всего по одной на башню. И в довершении общей картины разгильдяйства у распахнутых настежь дверей, точно престарелые деды на завалинке, восседали башенные стрелки в по-домашнему накинутых на плечи мундирах… и беззаботно обедали, хлебая духовитый борщ из глиняных мисок, и с добродушным любопытством глазея на проезжих. В особенности на отца с Митей на новехоньких автоматонах. Явно обсуждали паро-коней, тыча в их сторону надкусанными ломтями хлеба. Рядом, уложив на лапы здоровенную башку, лежал крупный серый пес, изрядно похожий на волка, каким их рисуют в учебниках. Словно почувствовав взгляд, пес дернул рваным ухом и поднял голову, уставившись на Митю желтыми и до жути разумными глазищами.

— Конечно, батюшка! Раз вы приказываете… Я со всем вниманием готов изучать… сию картину провинциальных нравов. Да что там, даже перенять могу! — язвительно процедил Митя. С человеком, который ценит лишь свою откровенность, и ни в грош не ставит, когда другой обнажает душу… никакие добрые отношения невозможны!

Глава 5. В город на паро-коне

— Слыхали? Вы виноваты, Михал Михалыч, вам и отвечать! — раздался рядом торопливый говорок.

— Дык без надобности они тут зовсим, для порядку стоят! — прогудел в ответ густой, рявкающий бас, от звука которого Митя чуть не вылетел из седла. — От колы батько мой, Михал Потапыч, зовсим малым был, ногайская орда в степях озоровала: стада городские угоняли, случалось, девок фабричных утаскивали — ищи их потом в степи по кибиткам… От тогда да, с тех башен ногайцам прикурить давали. А зараз с той стороны яка опасность? Хиба шо начальство понаедет…

Отец и Митя медленно обернулись.