На тайной службе у Москвы. Как я переиграл ЦРУ

Аденауэр еще летом 1945 года сказал: «Оккупация Германии союзниками крайне необходима еще в течение длительного времени. Германия не способна управлять собой. Но чтобы вселять в народ надежду и мужество, мы должны давать ему как можно больше свободы движения, как лошадям в упряжке отпускают вожжи». В последующем он также все время выступал с заявлениями, которые своей самообличающей прямотой могли бы ошеломить (в худшем смысле этого слова) несведущего в политике человека. Прибегнув к затасканному Гитлером и Геббельсом девизу о «новом порядке», он признал, что, перевооружая Западную Германию и цементируя, таким образом, раскол страны, он хочет «умножить силы Соединенных Штатов» и «содействовать подготовке к установлению нового порядка в Восточной Европе». Говоря о двух немецких государствах, он не рекомендовал применять термин «воссоединение». Вместо него следовало говорить «освобождение Востока». Говоря об «освобожденной» таким путем Польше, которая стала бы «самым восточным государством Европы с западной культурой», он выступил с фатально напоминающей времена фашистского генерал-губернаторства идеей об управлении обширными областями этой страны в форме «немецко-польского кондоминиума». Аденауэр, говоря об СССР, отмечал, что «Советское правительство действительно хочет создания системы безопасности». «Советскому руководству не следует приписывать каких-либо воинственных устремлений уже потому, что перед ним в избытке стоят огромные задачи внутри страны — я говорю не о политических, а о социальных, экономических и культурных задачах, которым оно должно будет отдать все силы. Такое положение сохранится на длительный период времени…» Но подобная прозорливость не мешала Аденауэру разжигать ненависть к СССР и образовавшим вместе с ним социалистическое содружество государствам Центральной, Южной и Восточной Европы, причем он пользовался лексиконом нацистской пропаганды, говоря, что этот мир, «по сути дела, является нашим смертельным врагом».

Я уже тогда понял, что меня ничто не связывает с такими людьми и проводимой ими политикой. Мое внимание все больше приковывали смелые начинания моих земляков на Востоке, которые приступили к строительству действительно свободного, демократического и миролюбивого немецкого государства — Германской Демократической Республики.

И вот, так сказать, на самой середине этих размышлений советские разведчики поставили передо мной вопрос, готов ли я применить мои специальные познания в деле предотвращения новой войны. Сначала это предложение меня озадачило. Меньше всего я в то время думал о том, чтобы еще раз оказаться на работе в разведывательной службе. Однако это был для меня действительно самый лучший путь для борьбы за новую, единую и мирную Германию, связанную узами дружбы с Советским Союзом. Теперь передо мной стояла ясная цель, ясная задача, для выполнения которой я готов был отдать все силы.

В течение моего сотрудничества в дальнейшем с советскими людьми мое политическое сознание и способности к вынесению суждений продолжали развиваться. Благодаря этому я осознал, что моральное превосходство Советского Союза заложено в его социалистической общественной системе, что будущее принадлежит марксизму-ленинизму, трезвой, реальной, научной и глубоко человечной политике Советского Союза и, следовательно, коммунизму.

Когда много лет спустя (после моего ареста и особенно во время процесса) мое имя замелькало в газетных заголовках, Аденауэр, получив точную информацию о том, кто такой Фельфе, якобы сказал: «Хорошо, что он переселился из Рендорфа, иначе Гелен еще приказал бы следить и за мной». Он и не догадывался, что в этом была доля правды. При найме в организацию Гелена мой непосредственный вербовщик дотошно выспрашивал меня обо всем, что я знал об Аденауэре, какие подробности из его жизни и жизни его семьи я видел «собственными глазами», что я слышал от него и о нем «собственными ушами» и т. д.

Поскольку я работал еще и для Берлинского радио, мне часто приходилось ездить в советскую оккупационную зону, а затем в молодую Германскую Демократическую Республику. Если позволяли обстоятельства, я посещал мою мать в Дрездене. Увидев в первый раз своими глазами мой родной город совершенно разрушенным, я был настолько потрясен, что у меня перехватило дыхание. Опустошенный и потерянный, брел я по бывшей Пражской улице и не мог сдержать слез, слез боли и возмущения теми, кто во всем этом был виноват. Такие же чувства я испытал, когда стоял перед обломками отцовского дома.

Здесь я еще раз пережил, только уже намного сильнее, те мучительные часы в Нидерландах, когда впервые узнал об ужасной бомбардировке Дрездена. Я не хочу скрывать, что именно эти переживания явились для меня сильным побудительным мотивом, чтобы стать разведчиком в пользу Советского Союза, потому что только эта страна способна и преисполнена желания предотвратить новую катастрофу в будущем. Такое не должно повториться. Для этого нельзя было щадить никаких усилий.