Набоков и неопределенность. Случай «Истинной жизни Себастьяна Найта»

4. «Скользкий двойной агент, двойник ускользает от криминального или психологического преследования. Даже если существование двойника отрицают, он требует, чтобы его признали как проекцию сильной тревоги героя». Куильти обращает обвинения, полученные от Гумберта, против него самого: «Я спас ее от извращенного негодяя» [Набоков 1997–1999, 2: 363] – и насмехается над стихами, которые Гумберт ему читает: «Прямо великолепно!», «Чуточку повторяетесь, а?», «Так-с, первая сальность» [Набоков 1997–1999, 2: 365].

5. Двойник, как правило, «передразнивает, повторяет, искажает, пародирует, навязывает, мешает или заглушает речь своего хозяина»: Куильти внезапно начинает говорить с «нарочито британским произношением» [Набоков 1997–1999, 2: 369] или поначалу заводит речь на шуточном искаженном французском: «Вы француз, мистер? Вулэ-ву-буар?» [Набоков 1997–1999, 2: 362], а затем переходит на превосходный идиоматический французский: «Vous voila dans de beaux draps, mon vieux» [Набоков 1997–1999, 2: 363]. В криптограмматической игре в догонялки он присваивает и пародирует литературную систему координат Гумберта и оставляет потешные записи в гостевых книгах мотелей.

6. Двойник «осложняет темпоральные схемы нарративного развития, разрушает социальные условности». Гумберт одновременно и персонаж, и рассказчик собственной истории; он подчеркивает, что искусственно выстраивает временную последовательность событий, чтобы повлиять на читателя. Возможно, Набоков ведет со временем еще более тонкую и тайную игру, и об этом расхождении мы еще поговорим. Что касается социальных условностей, и Гумберт, и еще сильнее Куильти бросают вызов всем общественным нормам – своим увлечением Лолитой [Webber 1996: 3–5].

Гумберт и Набоков

Исповедь Гумберта состоит из тех же слов, что и роман Набокова (хотя авторство предисловия Джона Рэя – младшего – большой вопрос)[190]. Тем не менее один и тот же набор слов передает два разных мировоззрения: литературного персонажа Гумберта Гумберта можно прочитать как пародийного злого двойника его автора, Владимира Набокова: первый – это безумец-солипсист, написавший свою автобиографию, а второй – его противоположность, гармоничный и уравновешенный художник, который творит вымышленное повествование, направленное вовне[191].

Как и Набоков, Гумберт называет своего читателя братом: «Читатель! Bruder!» [Набоков 1997–1999, 2: 321], пытаясь оправдать свое преступление, но, в то время как Набоков надеется, что читатели станут идеальными критиками и толкователями, Гумберт пытается добиться одобрения читателей за свое преступное обращение с Долорес Гейз [Tamir-Ghez 1980]. Однако в ходе написания его истории о двойнике у Гумберта открываются глаза на собственное преступление, и он хочет покаяться в своих грехах. Он выстраивает повествование своей «исповеди» в виде истории о том, как обнаружил у себя злого двойника в лице Куильти [Nabokov 1991: lx – lxii; Olsen 1995: 75–78][192], соблюдая законы этого жанра столь точно, что нужно считать это осознанным намерением рассказчика. Гумберт, литературовед и художник, понимает, что жанр говорит сам за себя: оригинал в паре двойников, называемый «хозяином», Гумберт разделяет отвратительные качества своего двойника, Куильти. Читатель волен решать, до какой степени Гумберт сознательно понимает, что Куильти представляет его собственную темную сторону, но как автор своей собственной истории о двойнике Гумберт должен на каком-то уровне осознавать это и испытывать отвращение к своему сходству с Куильти. В ходе написания этого анализа Гумберт приобретает некоторое родство со своим автором, Набоковым, который, говоря об искренности покаяния Гумберта, в 1965 году написал в своем предисловии к английскому переводу «Отчаяния»: «…но все же есть в раю зеленая аллея, где Гумберту позволено раз в год побродить в сумерках» [Набоков 1997: 61].

Гумберт и Гумберт

Гумберт также творит и самого себя как двойника внутри собственного повествования, говоря о себе в третьем лице, иногда как о двух личностях: «…а Гумберт Грозный внутренне обсуждал с Гумбертом Кротким, убить ли (Шарлотту) Гумберту Гумберту» (дословный перевод)[193]; он одновременно и протагонист истории (поскольку с ним происходят описываемые события – Erlebendes Ich), и рассказчик (Erzälendes Ich), обладающий сведениями, полученными позже, – рассказчик, пытающийся увековечить свою возлюбленную в искусстве [Bullock 1984: 187; Bell 1987: 75–77]. Таким образом, в «Лолите» содержится по меньшей мере три похожих на набор матрешек интерпретационных уровня двух сдвоенных художников: ГГ / ГГ (рассказчик / тот, о ком он рассказывает) – ГГ / Куильти (вымышленный автор / персонаж) – Набоков / ГГ (подлинный автор / роман). Сложность этого тройственного удвоения делает невозможной любую статичную бинарную оппозицию идеального / реального, добра / зла, – если перечислять парности, наиболее типичные для традиционной истории о двойниках[194].