Начало пути

Сражение продолжалось до темноты. Красные, превратив каждый дом в огневую точку, ожесточенно отстреливались. Бой в самом селе сковал основные силы анненковцев, что дало возможность фланговым подразделениям красных покинуть позиции и отойти. Тем не менее, главные силы обороняющихся, стоявшие в центре понесли страшные потери в живой силе, оставили врагу всю артиллерию, много пулеметов, запас боеприпасов и продовольствия в самом селе. Красных преследовали пятнадцать верст до следующего села. Но там анненковцев вновь встретили окопы и свежие силы повстанцев, готовые к обороне. Преследователям пришлось поворачивать коней.

Атаман рвал и метал:

– Ты знаешь, что обокрал нас всех, ты украл у нас сегодня великую победу, ты достоин самой жестокой казни… ты… ты хуже врага!!!

Командир усть-каменогорского полка, к которому относились все эти обвинения, стоял опустив голову и растерянно оправдывался:

– Прости, брат-атаман… кровью искуплю. Сам ведь знаешь, полк-то у меня сырой, меж сотнями взаимодействие не налажено… Прости, ты же меня знаешь, сколько вместе… я же за тебя жизнь положу, только прикажи…

Атаман понимал, что бывший старший урядник, выслужившийся на фронте в хорунжие, за храбрость и преданность произведенный им буквально за полгода сначала в сотники, потом в подъесаулы… он не виноват, что вовремя не распознал маневр сотника, не поддержал прорыв всеми силами полка. О, если бы он поддержал, тогда бы в тылу у красных оказалась бы не одна, а три сотни и сейчас все было бы кончено, никто бы никуда не отступил, все или почти все защитники Андреевки лежали бы здесь располосованные, расчлененные, пострелянные…

Отвернувшись, атаман уже не слушал оправданий подъесаула, говорившего, что не повел полк, подумав о возможной измене усть-бухтарминцев, ведь все в их отделе знали, что тамошние казаки столько времени отлынивали под различными предлогами от войны с красными, прятались у себя за горными перевалами. При этом подъесаул благоразумно умолчал, что командир сотни посылал к нему вестового с просьбой поддержать атаку…

Пока главные действующие лица минувшего сражения отдыхали и приводили себя в порядок, отряд специального назначения при контрразведке дивизии, или проще карательный отряд творил в занятом селе суд и расправу. Прежде всего, расстреляли всех раненых красных и медперсонал лазарета. Потом каратели пошли по избам. Если обнаруживали чего-то подозрительное, например отсутствие икон на стенах, или что-то из оружия, хозяев без различия пола и возраста пороли или выгоняли на улицу, освобождая приглянувшиеся дома под штаб и службы дивизии. Захвачено немало фуража и патронов, но вот снарядов к орудиям кроме тех, что противник оставил на позициях, не было – красные их не складировали, а держали на подводах и в суматохе боя успели вывезти. Это был очень неприятный факт, так как грядуновские артиллеристы израсходовали большую часть своего боезапаса, а надеяться на скорый подвоз снарядов из Омска не приходилось – оттуда почти все отправляли на Восточный фронт, где белые армии тоже начали большое весеннее наступление.

Дивизионный госпиталь не смог расположиться в той избе, где помещался лазарет красных, ибо там вповалку лежали трупы, и все было залито кровью. Он разместился в здании бывшей школы рядом со штабом. Поздним вечером атаман потребовал к себе начальника госпиталя. Медик вскоре явился:

– Прикажете доложить о поступивших раненых?

– Потом доктор, потом. Закройте дверь на крючок и посмотрите, что там у меня с ногой, – скривившись от боли, так что на его лбу из под спадающей на лоб челки появились капли пота, атаман снял сапог. Портянки и нижняя часть галифе были мокрые от крови.

– Вы ранены?! – врач пододвинул керосиновую лампу поближе к краю стола и присев на корточки, начал разматывать портянку.

Атаман стиснул зубы и не издал ни звука, даже когда врач стал ощупывать его ногу, хоть гримаса боли и проступила на его лице.

– В икру… навылет… края раны неровные… осколок. Возле вас снаряд разорвался? – спросил врач.

– Нет, – едва сдерживаясь от стона, отвечал атаман, – это граната.

– Кровотечения почти нет… необходимо промыть и перевязать. Я сейчас пришлю сестру милосердия.

– Не надо никого присылать, перевяжите сами… только скорее, и об этом более никто не должен знать. Вы меня поняли!?… И еще… выясните, не привозили ли к вам в госпиталь сотника Решетникова из станицы Усть-Бухтарминской.

Врач сходил за медицинской сумкой и сообщил, что интересующий атамана офицер в госпиталь не поступал. Когда рана была промыта и перевязана, атаман четверть часа тренировался, ходя перед зеркалом, чтобы никто не заподозрил о его ранении. Гримасу боли на лице он в конце-концов превозмог, но от некоторого прихрамывания так и не избавился. На вечернем совещании командиров полков, когда кто-то обратила на это внимание, атаман лишь досадливо отмахнулся:

– Безделица, ногу натер…