Наш общий друг. Часть 2

Онъ попробовалъ пройти по тому и но другому, но и тотъ, и другой въ одинаковой степени сбивали его со слѣда, и, блуждая по нимъ, онъ пришелъ на прежнее мѣсто. «Я помню высунутые изъ верхнихъ оконъ шесты и бѣлье, развѣшанное на нихъ для просушки; помню какой-то низенькій трактиръ, за нимъ — глухой переулокъ и долетавшіе оттуда звуки визгливой скрипки и топотъ ногъ. Но все это есть и въ этомъ, и въ томъ переулкѣ. Больше у меня ничего не осталось въ памяти, кромѣ стѣны, темнаго входа, поворотовъ узенькой лѣстницы и комнаты, въ которую мы наконецъ вошли».

Онъ пробовалъ пройти по другому направленію, но и тутъ ничего не могъ разобрать: слишкомъ много было похожихъ стѣнъ, темныхъ входовъ, узенькихъ лѣстницъ и домовъ. И, какъ большинство сбившихся съ дороги людей, онъ описывалъ все новые круги и опять приходилъ на прежнее мѣсто.

«Мнѣ это очень напоминаетъ разсказы о побѣгахъ изъ темницъ (я, помнится, читалъ когда-то такой разсказъ), когда небольшое пространство въ какихъ-нибудь нѣсколько сажень впереди представляется бѣглецамъ въ ночной темнотѣ огромнымъ пустыремъ, по которому они блуждаютъ, какъ бы повинуясь какому-то непонятному закону природы».

Онъ уже не былъ теперь тѣмъ человѣкомъ съ мочальнаго цвѣта волосами и бакенбардами, какимъ его видѣла миссъ Плезантъ, и, все еще оставаясь въ той же матросской верхней курткѣ, сдѣлался такъ похожъ на безслѣдно пропавшаго мистера Юлія Гандфорда, какъ никогда еще ни одинъ человѣкъ въ мірѣ не былъ похожъ на другого. Онъ положилъ свои щетинистые волосы и бакенбарды въ боковой карманъ своей куртки, пользуясь благопріятной минутой, когда вѣтеръ разогналъ всѣхъ прохожихъ. И въ эту же самую минуту онъ превратился въ секретаря мистера Боффина, потому что и Джонъ Роксмитъ, въ свою очередь, походилъ на безслѣдно пропавшаго мистера Юлія Гандфорда, какъ никогда ни одинъ человѣкъ не походилъ на другого.

«Мнѣ, видно, не найти путеводной нити, которая привела бы меня къ мѣсту моей смерти», продолжалъ онъ свой монологъ. «Впрочемъ въ этомъ нѣтъ теперь большой нужды. Но разъ ужъ я отважился пробраться въ эти края, мнѣ бы хотѣлось прослѣдить хоть часть пути».

Съ этими странными словами, отказавшись отъ поисковъ дома, онъ вышелъ изъ Лощины Известковаго Амбара и направился въ другую сторону, выбравъ путь мимо церкви. Онъ остановился у желѣзныхъ воротъ церковной ограды и заглянулъ въ нее. Потомъ поглядѣлъ вверхъ на высокую колокольню, какъ она, точно гигантское привидѣніе, сопротивлялась вѣтру, поглядѣлъ вокругъ, на бѣлые надгробные памятники, напоминавшіе мертвецовъ въ бѣлыхъ саванахъ, и, прислушавшись къ бою часовъ, насчиталъ девять ударовъ.

«Темною, бурною ночью смотрѣть на кладбище и чувствовать себя такимъ же лишнимъ между живыми людьми, какъ эти мертвецы, — мало того: знать, что ты умеръ и погребенъ, какъ они, — это немногимъ смертнымъ дано испытать. Никакъ не могу привыкнуть къ этому чувству. Душа, когда-то бывшая человѣкомъ, едва ли почувствовала бы себя болѣе одинокой, незримо блуждая среди живыхъ людей.

„Но это еще только невещественная, такъ сказать, сторона положенія. Оно имѣетъ и свою реальную сторону, до того запутанную, до того трудную, что я хоть и ломаю надъ ней голову изо дня въ день, а все никакъ не могу додуматься до конца. Ну-ка, попробую додумать все до конца теперь, по дорогѣ. Я сознаю, что избѣгаю этого, какъ и многіе люди. Пожалуй, даже большинство изъ насъ избѣгаетъ думать о своемъ положеніи, и именно о тѣхъ его сторонахъ, гдѣ оно обставлено наибольшими затрудненіями. Ну что жъ, попытаюсь принудить себя… Не уклоняйся, Джонъ Гармонъ, не уклоняйся! Додумай все до конца…

„Когда я вернулся въ Англію — на родину, съ которой у меня не было иной связи, кромѣ самыхъ печальныхъ воспоминаній, — вернулся, привлеченный отыскавшимъ меня заграницей извѣстіемъ о моемъ богатомъ наслѣдствѣ, я вышелъ на берегъ со страннымъ чувствомъ страха и отчужденія: я боялся ожидавшихъ меня здѣсь отцовскихъ денегъ, боялся памяти отца, боялся, что мнѣ навяжутъ купленную на его деньги жену, боялся непонятнаго желанія отца устроить этотъ бракъ, боялся, что мною овладѣетъ, что мной уже овладѣваетъ духъ скряжничества, что во мнѣ можетъ ослабѣть признательность къ двумъ благороднымъ, честнымъ друзьямъ, которые были единственнымъ солнечнымъ лучемъ въ моей безотрадной дѣтской жизни и въ жизни моей несчастной сестры. Я воротился съ робостью въ душѣ, съ недоумѣніемъ, страшась себя самаго, страшась людей, помня, что богатства отца не принесли ничего, кромѣ несчастій… Теперь постой, Джонъ Гармонъ, отвѣть себѣ прежде, правиленъ ли ходъ твоихъ мыслей? Не пропустилъ ли ты чего-нибудь? — Нѣтъ, кажется, ничего.