Наше всё! Футбольная хрестоматия

Единственным человеком, который мог высказать Олегу Ивановичу свою точку зрения по любому вопросу, не боясь вызвать гнев с его стороны, был Георгий Саныч. Для меня, кстати, до сих пор остается большой загадкой, как два медведя уживались в одной берлоге. Наверное, они просто настолько любили друг друга, что могли простить друг другу то, чего не простили бы больше никому. Мне кажется, их дружба основывалась не только на душевных и человеческих аспектах, но еще и на тяге к соперничеству. Они же постоянно подкалывали друг друга. Но при этом два потрясающих острослова, способных быть достаточно злыми на язык, никогда не переходили черту, за которой таилась бы обида.

Скажу честно, в 1997‑м нам, игрокам, было непросто видеть на скамейке запасных сразу и Ярцева, и Романцева. С одной стороны. Георгий Саныч многим из нас дал путевку в настоящий футбол и привел к чемпионству, с другой — вновь главным стал Олег Иваныч, авторитет которого являлся просто заоблачным. Мы чувствовали, что для них обоих такое положение дел было серьезным испытанием. Но при всем при этом они предельно порядочно и корректно вели себя в коллективе. Я почти сразу же для себя решил: что бы там между ними ни происходило, для меня существуют два главных тренера — Романцев и Ярцев.

Единственное, я всегда понимал, что рано или поздно их пути разойдутся, и страшно этого опасался. И вот как–то в приватной беседе Георгий Александрович сказал мне, что у него есть предложение от «Динамо». Мне сделалось не по себе, но еще больше не по себе было самому Ярцеву. Я видел, как Саныч мучился, и догадался, что он заставит себя это предложение принять. Сердце его хотело остаться с нами, но мозг говорил, что надо уходить. На моем веку это была первая серьезная потеря «Спартака». Я долго переживал, потому что Ярцев оставил в каждом из нас не частичку, а огромную часть себя.

В то же время за будущее команды я был спокоен, потому что Олег Иванович никуда уходить не собирался: это такая глыба, которую не свернуть ничем и никем. Это было даже невозможно представить! Потому я был убежден: вся моя российская карьера будет связана только с именем Романцева, что гарантировало «Спартаку» безоговорочную гегемонию на долгие годы. Именно так я и уговаривал себя успокоиться по поводу потери Ярцева. И еще уверял себя, что когда–нибудь судьба сведет нас Георгием Александровичем. Ждать этого счастливого момента пришлось более пяти лет.

Когда в 2003‑м я первый раз приехал к Ярцеву на сборы национальной команды, испытал непередаваемый восторг. Словно окунулся в те 1990‑е, когда все мы были вместе. Я уже успел соскучиться по настоящим спартаковским тренировкам, по умным квадратам, забеганиям, стеночкам, ведь тогда в рядах «красно–белых» уже верховодил Андрей Чернышов, проповедующий совсем иные взгляды.

Как же Романцев и Ярцев, не в обиду им будет сказано, похожи в понимании футбола, в ведении тренировочного процесса! Конечно, каждый из них индивидуален и различий между ними хватает, но по сути своей они единомышленники.

* * *

Часто игроки боятся тренера, и это в общем–то ненормально. Тот, кто уступает своему страху, рано или поздно становится этому тренеру не нужен. И многие наши ребята, которые ушли из «Спартака» еще в 1990‑х, порой в своих интервью признавались, что боялись Романцева панически. Даже у таких железных людей, как Вадик Евсеев, при взгляде Олега Ивановича начинался мандраж, и они допускали детские ошибки. Мне, к счастью, хватило психологической устойчивости. А может, просто повезло. Лишь раз сердце убежало в пятки. Эту историю я часто рассказываю в прессе. Тогда я только начал привлекаться к основному составу. Валерий Владимирович Жиляев пожаловался Олегу Ивановичу, что я крайне нерегулярно посещаю институт, и Романцев перед всем строем заявил: «Титов, я тебя лично отправлю в армию». Мне тогда как раз восемнадцать лет исполнилось. До сих пор не знаю, чего я тогда испугался: то ли попадания в ряды Вооруженных сил, то ли того, что Романцев меня перед всеми отчитал.

Олег Иванович — великий психолог. Не встречал людей, которые так умели бы использовать метод кнута и пряника. Бывало, он будто замахнется — человек весь скукожится, зажмурится. Откроет полные ужаса глаза — а перед ним на вытянутой руке уже вкусный пряник. Откусит кусочек, и уже жизнь прекрасна. Проулыбался чуть больше положенного — опять вверх поднимается рука с кнутом. Это образное сравнение, но зато прекрасно передает суть романцевского руководства. У Иваныча мы постоянно были в тонусе. Малейшее расслабление тут же каралось.