Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру

Некоторые интерны рыдали от экзистенциального ужаса, когда им приходилось в одиночку руководить отделением интенсивной терапии после месяцев работы под руководством опытного врача.

Считалось, что если месяц в этом отделении выпадал на конец интернатуры, то это были идеальные условия, чтобы помочь подающему надежды интерну привыкнуть самостоятельно принимать непростые решения без помощи более старшего ординатора. Вместе с тем здесь цена ошибок возрастала, и ошибочный диагноз или неправильный выбор лекарств могли привести к реальному вреду для пациентов, а не просто нагоняю от наставника. Я слышал истории о том, как интерны рыдали от экзистенциального ужаса, когда им приходилось в одиночку руководить отделением интенсивной терапии. Когда солнце скрылось за Гудзоном и я попрощался со своими коллегами из интенсивной терапии в то первое одиночное ночное дежурство, у меня в голове вертелась только одна мысль: «Не облажайся».

Окинув взглядом отделение интенсивной терапии – общая палата была размером с внутреннее бейсбольное поле[87]

, – я обратил внимание, что свет люминесцентных ламп здесь не такой яркий, как в больнице Колумбийского университета. Да и запах антисептика не такой сильный, словно кафельную плитку на полу просто помыли хлорным раствором, после чего попрыскали промышленным освежителем воздуха. Здесь было не хуже и не лучше, чем в больнице на 168-й улице. Здесь просто было по-другому, как если бы я переехал в новую съемную квартиру с незнакомыми соседями по этажу и другой бытовой техникой, к которой еще только предстояло привыкнуть.

Передо мной в отделении лежали без сознания двенадцать тел, подключенных к аппаратам ИВЛ и капельницам, прямо как в нашей больнице. Здесь были блеющие мониторы кровяного давления, энергичные медсестры и взволнованные родственники, прямо как у нас в больнице. Здесь лежали знакомые стопки ЭКГ и черствые бублики, вот только здесь не было Байо или Дона. Лишь я, наедине с дюжиной очень больных, очень сложных пациентов. Это была никакая не облегченная версия реанимации.

Я смотрел на список своих задач в то первое одиночное ночное дежурство, планируя очередность действий. С чего бы начал Байо? В каком порядке расставила бы их Эшли? До рассвета мне нужно было выполнить где-то две дюжины дел, и я мог сделать это в любом порядке. Я запросто мог все успеть, если бы ночь прошла без происшествий, но было бы глупо предполагать, что так и будет. Меня несомненно ждали различные непредвиденные обстоятельства – фибрилляции сердца, серьезные нарушения баланса электролитов, неукротимая рвота, – не говоря уже про новые поступления из приемного покоя. Повесив вокруг шеи стетоскоп и проверив пейджер, я направился к ближайшему от меня пациенту.

В его маленькой палате, отгороженной от люминесцентного света большой бежевой шторой, тянущейся по всему периметру, было темно и прохладно. Плоский дисплей, на котором отображались настройки аппарата ИВЛ, слегка освещал пятнистую кожу лежавшей под наркозом вьетнамки с пневмонией. У нее была крайняя степень ожирения и невероятно длинные ногти на пальцах рук. Подойдя к ее палате, я ощутил рядом с собой чье-то безмолвное присутствие. Сначала послышался голос Эшли, спокойно напомнившей мне найти скрытые лимфоузлы. Ее сменил Джим О’Коннел, сказавший не забыть заглянуть под ногти. Я представился этой спящей женщине в качестве формальности, понимая, что она не сможет мне ответить. Тем не менее я говорил громко на случай, если она вдруг уловит какое-то слово или фразу.

Сложно осознать, насколько сильно ты полагаешься на мнение других специалистов, пока не останешься в одиночестве дежурить в ночную смену.

Я чувствовал себя готовым к этому испытанию, но в эти первые мгновения одиночества в больнице Аллена я осознал, как сильно полагался на других, как часто дергал за рукав кого-то из коллег и говорил: «Эй, есть небольшой вопрос». Я привык обмениваться мнениями и возможными стратегиями лечения – это было моей страховкой от медицинских ошибок. Теперь же такой возможности не было. Надев одноразовый халат и перчатки, я слегка прижал стетоскоп к медленно колыхающейся груди женщины.

Вскоре у меня в голове появился Дон, просящий как можно подробнее описать шумы сердца пациентки. Бросив взгляд на ее огромный живот, я услышал, как он напоминает мне правила проведения осмотра. «Посмотри, послушай, прощупай». Я записывал результаты осмотра под крутящиеся у меня в голове голоса, и мне было уже не так одиноко. Я знал, что память, в отличие от моего критического мышления, подвести не сможет. Мне столько раз доводилось диагностировать и лечить пневмонию в прошлом, что достаточно было просто отталкиваться от своего опыта.