Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру

За две недели совместных ночных дежурств мы с Доном сталкивались с пневмонией не меньше десятка раз, и с каждым разом он все больше отстранялся, давая мне больше свободы в проведении дифференциального диагноза, назначении анализов и составлении плана лечения. Я чувствовал, что контролирую ситуацию, и мне стало чуточку комфортнее принимать важные решения, хотя я и знал, что он подстраховывал меня, следя и проверяя. И когда Дон со мной не соглашался, у меня больше не возникало желания сказать: «Я не ошибаюсь», хотя это могло быть и так. Я знал, что он бы заметил, если бы я допустил настоящую ошибку.

– Продолжайте давать антибиотики широкого спектра следующие двадцать четыре часа, – тихо сказал я, покидая палату вьетнамки, – и попробуйте завтра отлучить ее от ИВЛ.

Ненадолго закрыв глаза, я представил легкие кивки своих бывших наставников в знак согласия. Затем набросал на бумаге план лечения.

Направляясь к следующему пациенту – худому итальянцу с лихорадкой неизвестного происхождения, – я представил, как Лалита перечисляет малораспространенные причины лихорадки. «Не забудь про средиземноморскую семейную лихорадку[88]

, Мэтти». К ней присоединилась Ариэль, напомнившая мне более частые причины жара, которые я мог упустить из виду. «Вы проверили его на туберкулез, доктор Маккарти?» Многие мои медицинские знания были получены во время обходов, когда я слушал, как другие интерны из нашей группы рассказывают про одного пациента за другим. Быстро записав значения жизненных показателей, я хотел было им написать: «Пожелайте мне удачи!» или «Приходите, если вдруг заскучаете дома!»

Мне было сложно учиться медицине по учебникам. Я чувствовал необходимость увидеть своими глазами, пощупать, обсудить. Многое я узнал именно во время обходов пациентов.

Но я не стал им ничего писать. Более того, я достал свой телефон из заднего кармана и положил его на стол по центру общей палаты, рядом с клавиатурой компьютера. Сигнал в больнице был зачастую настолько слабый, что врачи редко когда связывались по мобильному. Он бы меня только отвлекал, а мне хотелось погрузиться в атмосферу работы в полном одиночестве без чьей-либо помощи. Я знал, что нужно будет полностью сосредоточиться, чтобы не допустить за ночь ошибок.

Я столько всего видел и сделал с того случая с Гладстоном, когда внес для Байо запись в медкарту, которая так взбесила Сотскотта. Мне всегда нравились трудности, однако та история с Гладстоном временно изменила это, превратив меня в нерешительного врача, который боялся облажаться. Теперь я наконец это преодолел, получив столько похвал от старших врачей – за то, как проводил разные процедуры, докладывал о сложных медицинских случаях во время обхода, – что теперь меня не выворачивало наизнанку от мысли о руководстве оказанием медицинской помощи. Теперь я мог посмотреть на пациента вроде Гладстона со зрачками разного диаметра и составить длинный список всего, что могло к этому привести. Я мог сузить и переделать этот перечень, перечислив все возможные причины, от наиболее к менее вероятной, а затем написать на пейджер специалисту – неврологу, нейрохирургу или офтальмологу, – чтобы тот подтвердил или опроверг мои подозрения. Я чувствовал себя по-другому, потому что я был другим. Спустя почти год интернатуры я чувствовал себя почти настоящим врачом. Почти. Когда я осмотрел остальных пациентов в отделении – не было ничего неотложного, лишь несколько разговоров с расстроенными, запутавшимися родственниками, – в мою голову закрался новый голос. «Когда есть возможность поесть, ешь». Я подошел к коробке с шоколадными пончиками на столе в центре отделения, как вдруг администратор отделения протянул мне телефон со словами:

– Это приемный покой.

Понеслось.

Врач приемного покоя, доктор Бриков, быстро представился.

– Только что осмотрел парня двадцати пяти лет по имени Дэн Мастерсон, – сообщил он. – Парень в плохом состоянии, ему нужно в реанимацию. Полагаю, у вас есть место?

Уплетая пончик, я вспомнил, как переговаривались Байо и Дон, когда Бенни нужна была койка в реанимации.

– Есть.

Мастерсон должен был стать первым пациентом, за которым я буду присматривать в одиночку. Такая ответственность больше не казалась мне тяжким бременем – я этого хотел.

– А что у него? – спросил я.

– Странное дело, – продолжал Бриков. – Жена забеременела их вторым ребенком, так что он поменял работу, чтобы оплачивать счета. Для новой работы ему нужно было получить санитарную книжку, и вдруг выясняется, что у него гепатит С.

Я взял пластиковый стул и сел.

– Надо же.

– Это случилось несколько месяцев назад.

– Так что же произошло? Почему он здесь?