Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

«Наконец, желанный сон, этот всеобщий успокоитель, посетил его; но какой сон! Еще несвязнее сновидений он никогда не видывал. То снилось ему, что вкруг него все шумит, вертится. А он бежит, бежит, не чувствует под собою ног… вот уж выбивается из сил… Вдруг кто-то хватает его за ухо. “Ай! кто это?” – “Это я, твоя жена!” – с шумом говорил ему какой-то голос. И он вдруг пробуждался. То ему представлялось, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит, вместо одинокой, двойная кровать. На стуле сидит жена (1). Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею; и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену (2), тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону – стоит третья жена (3). Назад – еще одна жена (4). Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена (5). Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком – и в кармане жена (6); вынул из уха хлопчатую бумагу – и там сидит жена (7)… То вдруг начинал прыгать на одной ноге; а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: “Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек”. Он к ней – но тетушка уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тащит веревкою на колокольню. “Кто это тащит меня?” – жалобно проговорил Иван Федорович. “Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты колокол”. “Нет, я не колокол, я Иван Федорович!” – кричал он. “Да, ты колокол”, – говорил, проходя мимо, полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя: что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. “Какой прикажете материи?” – говорит купец: “вы возьмите жены, это самая модная материя! Очень добротная! из нее все теперь шьют себе сюртуки”. Купец меряет и режет жену. Иван Федорович берет подмышку, идет к жиду, портному. – “Нет, – говорит жид, – это дурная материя! Из нее никто не шьет себе сюртука…”. В страхе и беспамятстве просыпался Иван Федорович. Холодный пот лился с него градом»[173].

«…как повели его в палаты, такие высокие, что если бы хат десять поставить одну на другую, и тогда, может быть, не достало бы. Как заглянул он в одну комнату – нет; в другую – нет; в третью еще нет; в четвертой даже нет; да в пятой уже, глядь – сидит сама, в золотой короне, в серой новехонькой свитке, в красных сапогах, и золотые галушки ест»[174].