Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде

Гроза вскоре прошла. Льняные веревки, которыми был связан Симон, разбухли и сильно сдавили запястья. Инок пытался хоть как-то освободить руки, но тщетно. Он закричал, но голос был не услышан. Смерть от удара посохом миновала, но не ушла далеко, затаившись рядом. Оставалось надеяться лишь на чудо!

— Господи, яви волю твою! Помоги освободиться рабу грешному Симону!

И тут, словно услышав эту молитву-отчаяние, рядом с пленником из затухающей кроны пала большая жаркая головня. Монах тотчас нагнулся к ней, касаясь вервием алого горячего тела. Льняные тиски ослабли, он смог оторваться от ствола, освободить кисти, сорвать тлеющие обрывки. Сильный ожог на правом боку Симон почувствовал нескоро!

Он понял, что это было ЧУДО, что всевышний не оставил его милостию своей, готовя к продолжению жизни и новым благим поступкам. Инок пал в земном поклоне и сотворил очередную страстную молитву.

При шуме листвы и травы под ногами парень споро вскинулся. Двое из троих возвращались назад, робко нагнув головы и сложив перед собою ладони. Они пали на колени, явно повторяя позу только что увиденного ими молящегося:

— Прости нас, святой человек! Дозволь нам далее верно служить тебе и попроси своего Бога сменить его гнев на милость!

Симон пристально посмотрел на них:

— Где вы живете?

— Наши дома в версте отсюда вниз по течению. А жрец жил в лесу, мы можем показать его избу.

— Мор в вашей деревне прошел?

— Нет. Мы не пускаем к себе чужих и сами никуда не отъезжаем.

— Хоть в этом молодцы! — усмехнулся Симон. — Лодку и хлеб сможете мне дать?

Оба мужика быстро и радостно закивали. Монах огляделся вокруг.

— Ройте яму, вот здесь! Крест воздвигнем в ознаменование чудного явления воли господней!

Через пару часов ладно срубленный и крепко перевязанный сыромятными ремнями крест высился на самом краю кручи, горделиво взирая на восходящее солнце. Под ним простиралась река, широкий луг, новые взгорья, покрытые лесами. Над ним неспешно плыли облака, словно любуясь на творение человеческих рук, на горящую избу жреца, на троицу людей, отплывающих в утлом челне от берега, на весь мир, созданный руками Творца и призванный дарить радость людям…

Симон получил от жителей глухой деревушки и лодку, и продукты, и снасти для рыбной ловли. Ему еще предстояло сплавляться вниз по Киржачу, находя больных, усопших, живых и здоровых. Ему еще доведется хоронить и отпевать, утешать и благословлять, объяснять и учить. Ему еще придется, почувствовав недомогание, несколько дней отлеживаться в шалаше, ожидая страшных признаков беспощадной болезни. Но простуда прошла, и инок вновь продолжил свой путь.

Впереди еще было городище Усады с его громадным торжищем, обнесенным высоким земляным валом, с длинною пристанью на Клязьме, способной приютить сотни стругов. Черная смерть заглянула в те края, и Симону вновь пришлось без устали выполнять свою земную миссию. Но теперь слава летела по воде и воздуху впереди него, называя святым, и жрец бога Рада, чье капище было под самым городищем, сам дал своих людей для многочисленных погребений. Многое еще предстояло свершить бывшему верному слуге Великого Московского князя, прежде чем не полетел на землю густой снег, пали морозы и мор явно пошел на убыль. Только тогда, срубив на Усадах часовенку, Симон разрешил себе вернуться в ставший родным монастырь…

Глава 23

Митин Починок заметно обезлюдел: на деревенском погосте из-под снега выглядывало шестнадцать свежих крестов. С замиранием сердца Симон подходил к знакомому и любимому с детства дому Ивана, стоящему на отшибе, еще издали пытаясь понять: живы ли? С облегчением заметил расчищенную дорожку, кучу навоза у скотного сарая. Значит, кто-то жил и продолжал поддерживать хозяйство! Но кто?!

Встав перед резным крыльцом, инок перекрестился, словно перед входом в храм. Потянул на себя тяжелую дверь, шагнул в полумрак. Скудный свет, пробивавшийся через покрытые изморозью бычьи пузыри, не давал после снежной белизны разглядеть ничего внутри. И, словно ножом по сердцу, когда раздался до боли знакомый, чуть хрипловатый дядин голос:

— Андрюшка! Слава тебе Господи, живой! А я, как узнал, что на Москве мор кажный день десятками косит, уже и не чаял встретиться! Проходи же, родной ты мой!

Лишь когда глаза привыкли к полумраку, Симон разглядел, что дядя заметно сдал. Седина пробила густую бороду и пряди волос на голове, морщинки разбежались из уголков глаз, во взгляде таилась какая-то неизбывная печаль. Больше в избе никого не было.

— Ты один, дядя?

— Один. Алена с Федором и Оленькой под Кашин подались, у отца ее пока все спокойно там…

— Оленькой?

Взгляд Ивана ожил еще больше.