Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде

— Дочушка моя, прошлой весною Аленушка разродилась. Как пришел мор в Московию, я не мешкая их к боярину Василию сам отвез. Спокойнее так будет, полагаю. Словно чуял беду: пока туда-сюда мотался, в деревне дюжину прибрало, да и я без единого холопа остался. Спасибо мужикам, скотину доглядели, слуг похоронили. Сейчас вроде потишело, мы уж теперь никого чужого в деревню не пускаем, за околицей обратно заворачиваем. Ловы зимние пока прекратили, мало народу, не сдюжим. Боярин не осерчал, понимает.

— Жив, стало быть, Вельяминов старший?

— Покуда Москва без тысяцкого не осталась. Ну а ты как, Андрюшка, жил-поживал?

— Симон я теперь, дядя!

— Прости, не знал. Погодь, у меня уха рыбная и каши гречневой горшок есть, щас стол накрою. За трапезой и побаем.

Долгий неспешный рассказ племянника о сплаве по Киржачу Иван слушал не перебивая, лишь иногда прося уточнить место либо название деревни. Только когда тот замолк, дядя вопросил:

— Неужто не страшно было несколько седмиц одному в лесу ночевать да мертвяков самому в могилы укладывать?

— Нет, после того как Господь жреца покарал, ничего уже не страшно было. Мне теперь даже любо это стало, хочу весною настоятеля просить, чтобы к Сергию в пустынь отпустил служить.

— Это который под Радонежем?

— Да, в Троицу. Ты, стало быть, тут и дальше жить намерен, дядя?

Иван ответил не сразу. Испил хмельного меда, пристально посмотрел на инока.

— Видишь ли, смерд — он ведь на боярина завсегда посматривает! Сбежит хозяин — смерд побежит, в леса аль иные глухие места. Это как на поле боя: покуда воевода впереди, строй держаться будет! Сам великий князь Кремник не покинул, стало быть, и мне Бог велел свою рать тут удерживать! Понимаешь ли, Симон?

— Понимаю…

…Пришла весна, и страшный мор вспыхнул с новой силою. Вновь княжество слабело день ото дня, теряя ратную силу, бояр, ремесленников, смердов. Вновь монахи и добровольно вставшие на стезю могильщиков горожане собирали трупы, рыли общие могилы, отпевали. Порядок в Москве сохранялся, не переступали живые через усопших, не источали зловоние черные тела в домах и во дворах. Многие из тех мужественных людей не пережили лета 1353 года, но им на смену вставали другие, словно показывая тем самым, что сильна духом Залесная Русь, что готова к новым подвигам и грядущему полю Куликову…

Жрец Велеса будто глядел в воду, пророча Симеону Гордому короткий век. Черная смерть прибрала и его, и брата Андрея, и двух княжеских малолетних сыновей, оставляя трон без наследника. А может быть, то сбылось предсмертное проклятие тверского Федора Александровича, обрекавшее род Калиты на бесплодие?! Кто знает… В княжеское кресло сел второй брат Симеона, Иван, неся свой крест, и продолжило жить Московское княжество, борясь, выживая, множа силы.

Симон не уходил с московских улиц до конца лета. Одним утром, покинув обитель и завидев группу горожан, начавших убирать сгинувших за ночь, он нагнулся рядом с рослым плечистым боярином, беря мертвяка за ноги. Боярин глянул на помощника и вдруг произнес:

— Андрей?! Живой?!

Инок также поднял глаза и не удивился, признав рядом с собою самого тысяцкого Москвы.

— Живой я, Василий Протасьевич.

— Тогда понесли. Вишь ты, целую семью за одну ночь прибрала, окаянная!

Они уложили покойного на телегу. Боярин Василий вдруг взял монаха за руку:

— Князь Симеон умер, ведаешь ли?

— Ведаю, боярин.

— Ты прости меня, Андрей, за все прошлые грехи мои перед тобою, вольные или невольные. Не всегда к тебе справедлив был, прости! Бог один знает, свидимся ли еще.

— Прости и ты меня, боярин!..

…Отважный тысяцкий словно предчувствовал свою судьбу. Уже начал вновь тишать мор, на этот раз уже бесповоротно, когда почувствовал он, как набухают на теле узлы. Смерть принял Василий Протасьевич достойно, до последней минуты сожалея лишь о том, что не сможет более поддерживать младшего сына Калиты, Ивана Ивановича, в многотрудном искусстве управления городом и княжеством…

…Настоятель Богоявленского монастыря велел призвать к себе инока Симона. Когда тот вошел в палату игумена и принял благословение, настоятель вопросил:

— Весною говорил ты мне, брат Симон, что возжелал из стен монастыря в пустыню перебраться для подвига монашеского. Тогда воспретил я тебе, зело каждый мних в городе был нужен. Теперь мыслей своих не переменил?

— Нет, отче.

— Отец Стефан, что из Киево Печерского монастыря к нам перебрался, получил благословение митрополита Алексея на основание храма Живоначальной Троицы в диком месте на слиянии рек Молокши и Махрищи. Пойдешь с ним?

— Пойду, отче!

— Тогда благословляю тебя, брат Симон! Неси свой крест достойно и далее!

Эпилог

Субботняя вечерняя служба в Троицкой обители закончилась, иноки разошлись по своим кельям. Игумен Сергий зашел в алтарь построенного его собственными руками Свято-Троицкого храма. Неожиданно он услышал резкий голос своего кровного старшего брата Стефана, за что-то отчитывающего канонарха. Сергий прислушался.

— Кто дал тебе эту книгу?! — с явной злостью в голосе вопрошал Стефан.

— Игумен, — робко ответил тот. — Отец Сергий…