Не расстанусь с коммунизмом. Мемуары американского историка России

С этого момента протест у меня больше не перемежался посещением лекций и чтением. Теперь «революция» стала всем. Почти неделю мы жили как коммуна («Коммуна Файервезер») во всем ее сумбурном великолепии. Мы сформировали комитеты, отвечавшие за привозимую еду, уборку помещений, общение с жильцами других зданий и даже организацию временных занятий. Факультет, опасаясь нападений на нас со стороны контрдемонстрантов, организованных Коалицией большинства (мы их прозвали «качками»), сформировал наружные патрули с нарукавными повязками, чтобы узнавать своих. В какой-то момент рыжеволосый профессор вскарабкался на кафедру в большом зале, где мы все сидели на полу, и произнес жаркую и страстную речь о том, что мы предаем «революционную мечту»; как специалист по русской революции, он слишком хорошо понимал, сколь мало мы похожи на настоящих революционеров. В ответ Леопольд Хеймсон (это был он) получил презрительный свист, и еще несколько лет после этого случая он, вероятно, испытывал психологический стресс. Я помню также, как студентки Барнарда жаловались, что парни их считают вторым сортом; тогда, видимо, я впервые столкнулся с феминизмом.

А потом, ранним утром 30 апреля, нас пришли арестовывать полицейские. До штурма здания нас проинструктировали, как себя вести: мы могли либо взяться за руки и оказывать пассивное сопротивление, либо просто пойти в полицейский фургон. Я, совсем не героически, выбрал последнее. По обвинению в «преступном причинении вреда» нас отвезли в «Гробницы» (тюрьма предварительного заключения) на Сентер-стрит в Нижнем Манхэттене. Газета «Columbia Spectator» писала 30 апреля 1968 года: «Ночью было задержано более 700 студентов, в том числе 268 в Файервезер-Холле» [1968]. Я провел четыре-пять часов, неловко пристроившись в большом обезьяннике с еще сорока или пятьюдесятью другими протестующими, прежде чем меня выпустили под залог. Дорис Сигель, подруга моих родителей, которая жила неподалеку, заплатила залог и встретила меня, когда я вышел из «Гробницы».

Когда я вернулся в кампус, зрелище, которое открылось мне на выходе из метро у 116-й улицы и Бродвея, более чем компенсировало все неудобства моего недолгого заключения. Листовки приглашали на собрание в Зале Уоллмана для подготовки всеобщей студенческой забастовки. Объявляли об этом и развешанные по всему кампусу баннеры. На собрании, на котором я присутствовал, были утверждены шесть «не подлежащих обсуждению» требований, в том числе удаление всей полиции из кампуса, отставка ненавистного президента Грейсона Кирка и вице-президента Дэвида Трумэна, а также фундаментальная реструктуризация университета. Администрация, в свою очередь, на неделю отменила все занятия, объявив локаут, если говорить в терминах управления трудовыми ресурсами. Вместо формальных занятий на факультетах проходили свободные дискуссии. Объявление об одной такой не ограниченной по времени дискуссии «до последнего участника», проходившей 2 мая при участии профессора английского языка Эрика Бентли, известного антрополога Маргарет Мид, журналиста Мюррея Кемптона и других, читатель найдет в [1968].

Кампус превратился в фестиваль, место притяжения для радикалов и в какой-то мере туристическую достопримечательность. Туда уже приходили X. Рэп Браун[24] и Стоукли Кармайкл, чтобы поддержать чернокожих студентов из SAAS. У Феррис-Бут-Холл выступали Grateful Dead. Заглянул туда и Том Хейден, живший тогда в Ньюарке, и другие ветераны антивоенного движения. Между тем новый релиз Rolling Stones, «Street Fighting Man», лучше всего выражавший наши мечты и желания, обошел даже их хит «Lets Spend the Night Together».

Однажды вечером, когда мы сидели в штабе забастовочного комитета, Радд спросил, знает ли кто-нибудь, как выглядит Норман Мейлер. Я никогда не встречал Мейлера, хотя был на вечеринке в его удивительной многоуровневой квартире в Бруклин-Хайтс, устроенной его дочерью Сьюзи, студенткой Барнарда. Но я видел его на фотографиях в газетах и на телевидении и поэтому вызвался пойти в бар «Уэст-Энд» на углу Бродвея и 114-й улицы, чтобы сопровождать его в кампус. Мейлер, известный эгоист, любил, как говорится, тусовку, а благодаря бунтующим студентам кампус Колумбии определенно достиг этого статуса. «Марк Радд, это Норман Мейлер; мистер Мейлер, Марк Радд». Так я пересекся с этим литературным львом.