Не расстанусь с коммунизмом. Мемуары американского историка России

Однако заметил ли я, что Советский Союз вступил в период «застоя», как теперь общепринято обозначать период 1970-х годов? Ответ – нет, но не без оговорок. Очевидные недостатки, со многими из которых я сталкивался ежедневно, я, как правило, приписывал исторической «отсталости» России, разрушительным последствиям Второй мировой войны и / или результатам холодной войны. В то же время, как мне показалось, вызывало опасение отсутствие признаков идеологического рвения среди русских друзей и знакомых, их безразличие ко всему, что не связано непосредственно с их жизнью. Как я писал Иву Шарби в мае 1974 года, незадолго до отъезда из СССР:

Большая часть из того, что мы на Западе знаем о Советском Союзе – состав Политбюро, репрессии против интеллигенции, достижения космонавтики, умелая дипломатия, превосходный балет, – все это не имеет совершенно никакого отношения к людям здесь, жизнь которых трудна и становится лишь немного лучше.

«Должен признать, что я разочарован», – добавил я. Неудивительно, что статья Джона Бушнелла «Новый советский человек становится пессимистом», в которой использованы заметки, сделанные им во время работы переводчиком в издательстве «Прогресс» в Москве в том же году, нашла во мне живой отклик, когда я прочитал ее в начале 1980-х годов. До сих пор она кажется мне одной из лучших оценок периода позднего социализма в СССР [Bushnell 1980]^п.

Как и другие историки в программе обмена, я намеревался заняться архивными изысканиями, и в те дни это означало работать над периодом Российской империи. Насколько мне известно, опыт Шейлы Фицпатрик по использованию архивных материалов для диссертации о советском периоде не имел аналогов, потому что, как она объясняет в своих мемуарах, у нее были связи, решимость и сильное «чувство собственной правоты»[51]^[52]. Действительно, даже более продвинутые ученые не могли получить доступ к архивам. «История Советской России» Э. X. Карра, вышедшая в четырнадцати томах (1950-1977), обошлась без советских архивных материалов. Поскольку архивы представляли собой – и остаются для историков – полновесной валютой, в Соединенных Штатах советологические исследования обычно проводились с точки зрения наук социальных, а не исторических. Когда я учился в аспирантуре, советская история в американской академической науке практически отсутствовала. С другой стороны, Советский Союз как живой исторический субъект – в отличие от политической науки – просуществовал менее двух десятилетий, с середины 1970-х годов до тех пор, пока СССР не стал «бывшим». Этот краткий период определил поколение историков, к которому я принадлежал[53].

Выбрав тему диссертации, кульминацией которой стала революция, я столкнулся с ограничениями, которые советские власти наложили на доступ к архивам. В письме, великодушно отвечающем на мою просьбу дать совет относительно получения разрешения на работу в архивах, Алекс Рабинович, в то время писавший книгу о приходе к власти большевиков в 1917 году, признавал: «Из-за деликатного характера моих собственных исследований я никогда не делал серьезных попыток использовать советские архивные материалы». Разрешение сверху на чтение материалов в архивах пришло внезапно и загадочно, как позднее и запрещение. В Инотдел необходимо было представить план исследований, разработанный заранее совместно с научным руководителем. В своей заявке в IREX в качестве своего предполагаемого руководителя я указал Владимира Яковлевича Лаверичева, главным образом из-за книги о борьбе московской буржуазии с революцией, которую он опубликовал в 1967 году [Лаверичев 1967]. Вместо этого моим руководителем стал Валерий Иванович Бобыкин (1927-1998), которого я указал в качестве запасного варианта. Бовыкин, специалист по истории иностранных инвестиций в царскую Россию и российские банки, меня вполне устраивал. Он проводил исследования в Париже и показался мне человеком общительным и доброжелательным. Моя стажировка в Москве совпала с его назначением ученым секретарем Института истории [Воронкова 1999]. Тем не менее он все еще преподавал в МГУ и пригласил меня на свой семинар. Там я однажды обнаружил, что студенты обсуждают недавно опубликованную монографию американского историка-экономиста об иностранном предпринимательстве в имперской России. Если бы они не говорили по-русски, можно было подумать, что мы находимся в университете Индианы или Иллинойса, а не в МГУ[54].