Неизведанное тело. Удивительные истории о том, как работает наш организм

Каждая рваная рана, каждый разрыв кожи – это возможность заглянуть внутрь организма. Для врачей Древнего Рима раненые гладиаторы были лучшим способом изучить анатомию внутренних органов, поскольку вскрытия были запрещены. Чем глубже и отвратительнее рана, тем больше информации она дает. Для меня заглянуть в рану – все равно что заглянуть на городскую стройплощадку, где в результате раскопок были найдены подземные остатки города, обычно спрятанные от глаз асфальтовым покрытием. Я часто останавливаюсь, чтобы мельком взглянуть на захватывающий вид скрытых трубопроводов и электропроводки, проходящих сквозь земляную плоть, как кровеносные сосуды и сухожилия в глубокой рваной ране. Знание слоев тела важно для оценки рваных ран, как и знание подземного пространства города для градостроителей, проводящих ремонтные работы городской инфраструктуры.

Когда я вижу в ранах пациентов слои тканей, я не только оцениваю степень повреждения, но и планирую ремонт. Хотя небольшие и неглубокие рваные раны могут затянуться сами, более крупные, как у той девушки, требуют наложения швов. Осматривая ее лицо, я сдвигал края каждой раны, чтобы прикинуть, как можно их зашить. Чтобы сомкнуть два более глубоких пореза, мне потребовалось больше усилий, чем обычно, значит, для них нужны были очень тугие швы. Наложение швов на такие сложные рваные раны со значительным натяжением требует знаний кожевника и гистолога о коже.

После промывания ран большим количеством стерильного физраствора мы с ассистентом наложили первый ряд швов на самые глубокие мышечные слои. Следующий ряд должен был стягивать края в местах наибольшего натяжения, но я знал, что слабый эпидермис не выдержит такого напряжения, поэтому мне нужно было наложить швы на слои дермы. Я присмотрелся к слоям поперечного сечения кожи: под загорелым веснушчатым эпидермисом виднелась дерма, сияющая белизной. Тот самый слой, который придает шкуре прочность, также обеспечивает эластичность при зашивании глубоких ран. Проводя изогнутую иглу через кожу, я следил, чтобы она точно проходила через дерму. Мои руки были натренированы многолетним сшиванием оленьей кожи, и я уже более умело разделял слои. Главное отличие между сшиванием дубленой шкуры и наложением швов на рваную рану у живого человека в том, что у людей нельзя протянуть иглу с внутренней стороны кожи. Именно поэтому хирургические иглы изогнутые, а не прямые.

Когда мы закончили накладывать швы, которые будут находиться внутри пореза и рассасываться в течение нескольких недель по мере восстановления дермы, рана почти была закрыта. Последний ряд швов мы наложили на эпидермис. Этот слой не обеспечивал прочного стягивания краев раны, но был необходим для оптимального эстетического результата.

На всю процедуру ушло больше часа, а пациентка не издала и звука. Я был рад, что перед процедурой она уже провела предварительную анестезию алкоголем: это облегчило процесс зашивания для всех нас. Мы раздвинули стерильные занавески, отступили назад и взглянули на результат. Я представил себе ужас девушки, который она испытает утром, взглянув в зеркало. Ее шрамы, хотя мы и постарались свести их к минимуму, навсегда останутся напоминанием о той ночной встрече с мультиваркой, даже если в ее памяти сохранились лишь смутные воспоминания.

Кожа несет в себе историю жизни человека или животного, записанную шрамами. Раны из прошлого оставляют следы, и, владея мастерством выделки шкур, я научился находить шрамы, чтобы избегать непрочных участков: лезвие скребка может пройти сквозь них и проделать большую дыру. Во врачебной практике понимание природы шрамов помогало мне и в других отношениях: они говорили о прошлых встречах пациента со скальпелем хирурга. Шрамы на коже живота указывали на возможные причины боли в животе. Например, длинный диагональный шрам в правой верхней части живота говорил о том, что у пациента давно удален желчный пузырь, поэтому камни в желчном пузыре вряд ли могут быть причиной его дискомфорта. Любые хирургические шрамы означали, что хирург уже когда-то вторгался в эту полость, и оставленные следы будут вечно рассказывать об этой операции.

Но история кожи продолжается и после смерти: ее ждет процесс дубления. За многие годы работы врачом я прошел через многое со своей дорожной аптечкой. Она побывала со мной на четырех разных континентах и стала такой же родной, как мой потрепанный бумажник. В одном из нижних углов этого кожаного мешочка есть шрам в виде хвоста кометы. Этот след мог остаться при жизни оленя или в результате мездрения во время второй жизни кожи в качестве материала. Когда я раскрываю его и достаю лекарства или беруши, которые всегда ношу с собой, чтобы лучше спать во время путешествий, я ощущаю под пальцами шершавую поверхность шрама и вспоминаю его бывшего хозяина – сбитого на дороге оленя.

Дубленая оленья кожа, подобно законсервированному человеческому телу, обеспечивает мимолетную, но значимую посмертную паузу на пути от жизни к праху и пыли.