Неизвестная война императора Николая I

Ну а что же явилось поводом к написанию рисунка? Дело в том, что Пушкин написал свой пятипортретный рисунок в 1830 году, именно тогда он встретился в Петербурге с Казарским. В том же году (это зафиксировано биографами поэта) Пушкин был накоротке и с Зайцевским. Свидетельством тому письмо 1830 года О.М. Сомова В.Г. Теплякову из Петербурга: «Пушкин, князь Вяземский, барон Дельвиг и Зайцевский вам кланяются». Итак, в каком-то салоне, на приеме или на балу Пушкин встречает двух только что назначенных молодых флигель-адъютантов и георгиевских кавалеров Казарского и Зайцевского. Как это обычно бывает, в разговоре они вспоминают и общих знакомых – прежде всего это Фурнье, известный своим дерзким характером и несколькими дуэлями, о которых в Одессе и Николаеве ходило тогда много разговоров. Помимо этого вспоминают и Даля. У бывшего мичмана, а сейчас военного хирурга и любителя российской словесности, главный подвиг – это отчаянное противоборство с семейством Грейга. В глазах поэта все четверо – несомненные храбрецы, которым Пушкин хотел бы подражать. К ним он приравнивает и своего литературного любимца Сильвио. Именно такой мне видится нить рассуждений великого поэта, когда он в раздумьях чертал на черновом листе дорогие ему профили.

Рядом с профилями Даля и Казарского поэт почему-то изобразил топор, причем не простой крестьянский топор, а самую настоящую секиру палача. Ряд исследователей рисунков Пушкина при этом невнятно говорят о нарисованной секире, как о неком гениальном провидении Пушкина в судьбе Даля и особенно Казарского. Да, Пушкин – гений, но было ли провидение? Не логичнее ли предположить, что Пушкин имел некую конфиденциальную информацию, которую он не мог озвучить, но которая невольно осталась на странице его черновика. В момент создания рисунка Владимир Даль уже испытал на себе всю силу немилости Грейга и, отсидев почти год в тюрьме, вырвался из Николаева. Что же касается Казарского, то он, наоборот, еще только собирался в поездку с ревизией в Николаев. Судя по рисунку Пушкина, на момент его создания мичман Даль уже прошел грейговские застенки, так что секира рядом с ним вполне логична. Но Казарский? Почему к его профилю также примыкает зловещая секира палача? Что же знал Пушкин такого о Казарском, что заставило его нарисовать столь мрачный рисунок?

В дни появления Казарского в Петербурге в черновиках А.С. Пушкина появилась запись: «Сегодня двору был представлен блистательный Казарский». Несколько ниже еще одна загадочная фраза: «Держава в державе». Что хотел сказать великий русский поэт этой необычной фразой, так и осталось тайной! Возможно, в тот день в кулуарах вполголоса говорили как раз о созданной на берегах Черного моря «державе» адмирала Грейга и его супруги? Именно ей как нельзя лучше может быть соотнесено определение «держава в державе». Что ж, если это так, то мы можем по достоинству еще раз оценить гениальность великого поэта, который в двух словах выразил всю суть грейговской клики. Тайной навсегда осталось для нас и то, удалось ли в те дни Казарскому и Пушкину познакомиться лично или же хотя бы быть представленными друг другу. Если это знакомство все же имело место, а запись о «державе в державе» была сделана Пушкиным под впечатлением рассказа Казарского о происходящем на Черном море, то это говорит о крайне негативной позиции Казарского к творящимся в Николаеве и Одессе безобразиям, а кроме этого о такой же позиции Пушкина. Что ж, если все обстояло именно так, то и великий храбрец («блистательный Казарский»), и великий поэт предстают перед нами и как величайшие патриоты, которым далеко не безразлично разграбление Отечества. Не знаю, как вам, уважаемый читатель, но мне бы очень хотелось, чтобы знакомство Казарского и Пушкина состоялось и беседа между ними имела место.

* * *

С прибытием в Петербург в жизни Александра Ивановича Казарского начинается новый этап. В 1830 году вместе с князем Трубецким Казарский ездил в Лондон для поздравления английского короля Вильгельма IV как представитель русского флота. Английские моряки встречали российского героя со всей торжественностью. Посылка именно Казарского в Лондон не была случайностью. Во-первых, приезд в Англию именно командира знаменитого «Меркурия» поднимал военно-морской авторитет России и ее флота, а во-вторых, признание подвига Казарского английскими моряками еще больше укрепляло его личный авторитет среди своих.