Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Коль скоро сражение у озера Балатон уже опрокинуло англо-американские ориентировки, Черчилль поспешил написать Сталину: «Гитлер попытается продолжить войну путем смертельной борьбы в Южной Германии и Австрии с возможным контактом через Альпы со своей армией в Северной Италии. Безжалостное и упорное сражение в Будапеште, а сейчас у озера Балатон вместе с другими приготовлениями подкрепляют эту мысль». Отвлечение сил Красной Армии на юг создало бы иную обстановку на берлинском направлении, а о взятии Берлина западными союзниками и хлопотали ФДР и Черчилль. Как известно, план создания гитлеровцами «Альпийского редута» был химерой и едва ли принимался всерьез. В послании Черчилля химера облекалась плотью – ссылками, помимо прочего, на то, что за «редут» будут-де драться немецкие войска, находившиеся в Северной Италии.

Но как Черчиллю, так и Рузвельту было отлично известно, что к этому времени далеко продвинулись переговоры через миссию УСС в Берне о капитуляции именно этой немецкой группировки перед западными союзниками. Сепаратные переговоры за спиной СССР, давшие возможность гитлеровцам перебрасывать войска на восток, вызвали обмен резкими посланиями между Сталиным и Рузвельтом.

1 апреля Рузвельт писал: «Никаких переговоров о капитуляции не было», речь шла лишь об установлении «контакта с компетентными германскими офицерами». 3 апреля Сталин указал: «Надо полагать, что Вас не информировали полностью». Он подчеркнул, что переговоры были и в результате них на Западном фронте немцы на деле прекратили войну. «Мне непонятно также, – продолжал Сталин, – молчание англичан, которые предоставили Вам вести переписку со мной по этому неприятному вопросу, а сами продолжают молчать», и заключил: «Минутная выгода, какая бы она ни была, бледнеет перед принципиальной выгодой по сохранению и укреплению доверия между союзниками». 5 апреля Рузвельт повторил, что переговоров не было, а «имеющиеся у Вас об этом сведения, должно быть, исходят из германских источников, которые упорно старались вызвать разлад между нами». Президент выразил крайнее негодование советскими информаторами «в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных».

На что 7 апреля Сталин ответил, что советские информаторы – «очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо». Сталин сослался на историю с немецким наступлением у озера Балатон, в котором участвовало до 35 дивизий, в том числе 11 танковых. «Это был один из самых серьезных ударов за время войны, с такой большой концентрацией танковых сил. Маршалу Толбухину удалось избегнуть катастрофы и потом разбить немцев наголову, между прочим, потому, что мои информаторы раскрыли, правда, с некоторым опозданием, этот план немцев». В последнем послании от Рузвельта, полученном в Москве 13 апреля, утверждалось, что бернский инцидент «поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы», и вообще президент отнес его к разряду «незначительных недоразумений».

XIV

В конце марта 1945 года донельзя измотанный президент отправился отдыхать в Уорм-Спрингс. Накануне отъезда, 27 марта, он направил судостроительной компании телеграмму по поводу спуска на воду нового грузового судна: «Надеюсь, что корабль, носящий столь почетное имя «Марджери А. Лихенд», будет счастливо плавать и всегда приходить в спокойные гавани». Долг прошлому, а что в будущем? После отдыха? К 20 апреля он собирался вернуться в Вашингтон, оттуда выехать в Сан-Франциско, где 25 апреля открывалась конференция Объединенных Наций. Он с привычным энтузиазмом осматривал «свой» Уорм-Спрингс. Прогулки в автомобиле, планы благоустройства курорта.

9 апреля черный «кадиллак» остановился у бензозаправочной станции в нескольких километрах от Уорм-Спрингса. Малый, бросившийся протирать стекла машины, не удержался похвастать: он только что видел Рузвельта. Женщины – одна за рулем, другая рядом – переглянулись, парню невдомек, что официально президент пребывает в Вашингтоне. Они поторопились отъехать и скоро узнали указанное место. На обочине два «линкольна». Женщины пересели в первый. С заднего сиденья улыбался ФДР. Он пригласил их погостить: Люси Рутерферд и ее новую приятельницу художницу Елизавету Шуматову. Года за два до этого ФДР подарил свой портрет Люси. Теперь он выразил желание, чтобы написали еще один портрет, почему-то в подарок единственной дочери Люси. Для этого и приехала Шуматова. Она предусмотрительно прихватила с собой фотографа, русского эмигранта Н. Роббинса, едва ли у ФДР хватит времени позировать.