Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Особенно полюбилась ему фраза, с которой актер, игравший ФДР, обращался к стенографу: «Мак (имелся в виду Макинтайр. – Н. Я.), запиши закон!» Отныне на деловых заседаниях ФДР часто обращался к Грейс Талли: «Грейс, запиши закон!» – и диктовал различные распоряжения:

Иллюзорная доступность ФДР являлась непреодолимым препятствием для тех, кто пытался разгадать, что таилось за маской демократа-весельчака. Быть может, неупорядоченный быт семьи давал ключ: Рузвельт жил политикой, ничто, помимо нее, глубоко не затрагивало его. Он неизменно был ровен и спокоен, никогда не выходил из себя и почти не показывал раздражения. Утомление не лишало его собранности, лишь резче обозначались синяки под глазами и начинали дрожать руки. «Это наша фамильная черта, – говаривал ФДР, – у моих мальчишек точно так дрожат руки». Врачи отмечали поразительное физическое здоровье президента. «Он весь сила, – сказал д-р С. Юнг, осмотрев Рузвельта в 1936 году, – он человек высшего, однако непроницаемого ума, совершенно беспощадный, чрезвычайно гибкий интеллект, решения его нельзя предвидеть».

Он всегда был готов действовать, как актер на сцене. Никому и никогда не удавалось застать ФДР врасплох, входившего встречал «невинный взор дьявольски умных глаз… великого актера», как заметил один из близких президента. «Я никогда не знал, что у него на душе», – жаловался Р. Шервуд, а он провел многие годы бок о бок с Рузвельтом. Могли ли знать те, кто открывал душу перед благожелательным слушателем в Белом доме, наставительно напишет Р. Никсон спустя почти полвека, что «первым президентом, записывавшим свои беседы, был Франклин Рузвельт. Микрофон был вмонтирован в настольную лампу в Овальном кабинете»2.

Рузвельт иной раз гордился своим актерским дарованием. Просмотрев киножурнал о себе, он удовлетворенно заметил: «Во мне есть что-то от Гарбо». Вероятно, он нашел себя столь же обаятельным, как прославленная красотой кинозвезда.

Икес, Моргентау, Ричберг, Джонсон и многие другие сходились в одном: Рузвельт недоступен, никогда нельзя понять его внутренних мотивов. А как Элеонора? ФДР всегда отзывался о жене с величайшим уважением. Члены кабинета часто слышали от него, писала Грейс Талли, «длиннейшие рассуждения, основывавшиеся на том, что моя жена сказала мне то-то и то-то». При всем том Элеонора оставаясь в неведении о мотивах важнейших решений ФДР.

Она, например, узнала, что муж выставляет свою кандидатуру в президенты, не от него, а от Луи Хоу. «Франклин, – писала она, – очень немного говорил о своей работе за столом и в кругу семьи»3. Тагвелл с большой симпатией отзывался об Элеоноре: «Она разделяла с Франклином то, что ей разрешалось разделять, и полностью раскрыла свое верное сердце, удовлетворяя его желания и нужды. Однако Франклин сам не имел ключа к своей подсознательной сдержанности и далеко не отвечал взаимностью… Когда он стал президентом, она знала о помыслах мужа немногим больше, чем остальные окружавшие его»4.

Он был безразличен к собственной безопасности. Охрана президента намучилась со своим подопечным. Он любил разъезжать в открытом автомобиле или медленно идущем поезде. «Ничто так не веселило моего мужа в Гайд-парке или Уорм-Спрингсе, – говорила Элеонора, – как удрать от автомобиля с агентами секретной службы. Когда начальник охраны предложил отменить одну из поездок в 1934 году (ходили слухи, что готовится покушение), ФДР назвал меру предосторожности абсурдом». «Каждое появление главы правительства на людях таит в себе элемент риска, – печально заключил он, – и если кто-либо хочет убить меня, нет решительно никакой возможности помешать этому, разве только предотвратить второй выстрел».

В первый год президентства Хоу, поселившись в Белом доме, оставался доверенным советником Рузвельта. Он быстро дряхлел, напряженная кампания 1932 года добила его. Он буквально таял на глазах, хотя был по-прежнему неукротим духом. Как-то камердинер ФДР Макдаффи принес Луи записку президента. Луи бешено заорал на посланца: «Скажи президенту, пусть убирается ко всем чертям». Макдаффи ужаснулся и не осмелился передать послание. Его жена, горничная в Белом доме, взяла на себя деликатную миссию: «Господин президент, – сказала она, – господин Хоу говорит, что придется чертовски много поработать». Рузвельт понимающе рассмеялся: «Хоу не то сказал, Лиззи. Он посоветовал мне убраться ко всем чертям». ФДР по-прежнему был привязан к Луи и ценил его мнение, особенно при назначении людей.

В конце 1934 года Хоу тяжело заболел, но он ни за что не хотел покидать Белый дом. Каждый день президента привозили в его комнату. Пластом лежавший высохший Хоу походил на ребенка. Он продолжал давать советы и ругаться слабеющим голосом. Когда Луи стал совсем плох, его перевезли в военный госпиталь. Была устроена прямая телефонная линия из палаты больного в кабинет президента, ФДР каждую неделю навещал его.