Неизвестный Тарковский. Сталкер мирового кино

На Днях советского фильма в Польше в 1985 году, когда там только-только улеглись волнения, связанные с «Солидарностью», в одном из киноклубов меня спросили о моем отношении к Тарковскому и, в частности, к фильму «Андрей Рублев», в котором я снимался (Тарковский в это время был где-то за границей, информации о нем у нас не было никакой, фильмы его не шли). Я понимал, что вопрос был не «невинный». Ну, не провокация, но во всяком случае, как у нас выражаются, «проверка на вшивость»: буду ли я выкручиваться и как?

Я ответил, что считаю – это не официальное мнение нашей кинокритики, кинополитики, а только мое, личное, частное, – так вот, я считаю «Рублева» обыкновенным (то есть нормальным!) гениальным фильмом. Что, по моему мнению и соображению, он, «Андрей Рублев», занимает в русском кинематографе примерно такое же место, как «Война и мир» Толстого в русской литературе.

Как русская литература, русская художественная культура (и Пушкин, и Гоголь, и Толстой, и Герцен, и Салтыков, и Чехов, и многие-многие другие из XIX века, Шолохов, Булгаков, В. Ропшин (Б. В. Савинков) и другие из нашего минувшего XX) учили меня любить Родину… Понимать ее, узнавать и – любить; ужасаться, сокрушаться и содрогаться ее трагическим, непоправимым ошибкам и тем несокрушимее, неистребимее ее любить, так и Тарковский (для меня) тихо и скромно, но твердо, достойно, неискоренимо встал в этот ряд и продолжил ту же миссию.

Как-то в интервью японский корреспондент мне заметил: «Очень интересно было услышать, что вы подчеркиваете реалистичность творчества Тарковского в «Андрее Рублеве». А мы за рубежом знаем Тарковского как великого мастера символического кино. Причем знаем, что в этом тайна и привлекательность его творчества». Ну, не знаю, в чем там тайна и привлекательность Тарковского за рубежом, я говорю о себе (могу говорить только о себе), о своем отношении к Тарковскому, своем восприятии его. Сам я реалист. По натуре, по душе, по идеологии (мировосприятию). И естественно, что мне дорога именно эта сторона его творчества – реалистическая. Но в общем-то и все его «странности», если на них смотреть философски, – это нормальный художнический, а может, и художественный реализм. Конечно, он никакого отношения к нашему ортодоксальному, дурацкому, так называемому «социалистическому реализму» не имеет (кстати сказать, в подавляющей, непобедимой, ликующей массе своей он не был ни «реализмом», ни даже «социалистическим»). На мой непросвещенный взгляд, социалистическим было вообще все русское искусство, начиная со «Слова о полку Игореве», в отличие от западного искусства, где гораздо сильнее была индивидуалистическая струя. А наши-то – в литературе ли, в музыке, в изобразительном искусстве – Иисусы Христы, князья, цари, самозванцы, «лишние» люди, «новые», разночинцы, офицеры-белогвардейцы, коммунисты, Гришки Мелеховы (да и Андреи Рублевы с Феофанами Греками, не говоря о Даниилах Черных) сроду не за себя – за людей, за «громаду», за «мир», за «опчество» страдают, борются, воюют, мучаются, маются! А понятие «социалистический» с понятием «общественный» тоже ведь как-то связано?

А все «странности» Тарковского – это всего-навсего индивидуальное восприятие мира, окружающего. Всякий воспринимает мир через призму собственной индивидуальности, а художник – особенно. Без яркой индивидуальности он просто не художник.