Неизвестный Тарковский. Сталкер мирового кино

Этот измученный, весь словно бы обугленный человек с лицом Ван Гога (поразительно сходство с ним актера, нам уже не спросить, не узнать) в Зоне, огороженной, охраняемой, недоступной, гибельной для пришельца, непостижимой, – счастлив. Он приходит на свидание с Зоной, как на свидание с покоем, тишиной, одиночеством. Свободой. Он чувствует Зону, как самого себя, ловит ее угрозы, ее снисхождение. Он приходит сюда из промозглого, выродившегося, омертвелого мира, где живут люди, чтобы ловить запахи ее огромных трав, чтобы слушать пульсацию ее воды, чтобы слышать ее таинственные зовы.

Слева направо: Николай Гринько, Александр Кайдановский, Анатолий Солоницын в фильме «Сталкер»

Тарковский не дает нам ответа на то, что она такое, эта Зона. Говорят, что ее оставили пришельцы, что она порождена метеоритом, что она результат того самого события на четвертом бункере. Она просто есть. И Сталкер все водит и водит сюда людей, во всем изверившихся, с пустыми душами и глазами, надеясь, что их желания окажутся высоки и бескорыстны…

Тогда, девять лет назад, когда вышел фильм, эта Зона была фантастическим допущением, нужным художнику «полигоном» для испытания фундаментальных нравственных идей, сегодня мы видим в ней пророчество огромной свершившейся беды, беды еще не открытой нам до конца в своих грядущих последствиях. Сегодня мы прежде всего видим в фильме непостижимость воздействия еще не познанных сил, видим фантастический, но и реальный образ того, что есть там, в тридцатикилометровой Зоне. Сегодня мы видим картины природы, как бы ставшей гигантским мутантом: эти огромные травы, эти мгновенно меняющиеся рельефы, когда ревущие потоки воды превращаются в барханы зыбучих песков, когда открываются тихие лесные дали и тут же исчезают, уступая место безглазым руинам домов, свалкам разбитой и ржавой военной техники, следам бывшей тут некогда жизни. Зона «Сталкера» все время дает нам ее невнятные приметы – останки культуры, смутные абрисы мертвых тел, давно ставших бесформенным прахом.

Сегодня выступает ужас этой Зоны – иначе мы ее уже не можем воспринимать.

Говорят, что в фильме Тарковского, в отличие от оригинала Стругацких, Сталкер морочит своих клиентов, что тут Зона безопасна; это ошибка, это неверно: следы смерти видны повсюду, и гибель другого сталкера, о котором идет речь, – правда.

Теперь – о другом.

Фильм Тарковского – не научная фантастика. Это мистерия. Это опять «страсти». В сущности, все картины режиссера принадлежат к роду «страстей» – древнему, средневековому роду искусства. Первыми здесь были «Страсти по Андрею» (таким и было вначале название фильма, которое хотелось бы вернуть), последним стало «Жертвоприношение». Не потому ли – как знаковый признак жанра – так часто в фильмах Тарковского звучит ария Петра из баховских «Страстей по Матфею»: мучительная исповедь того, кто, предав Учителя, предал самого себя (в «Сталкере» ее небрежно, но очень точно насвистывает Писатель – надорванный, изнурительно многословный, надменный, балованный и абсолютно несчастный).

«Сталкер»

«Страсти» – это испытание сомнениями, поиски веры, это крестный путь человеческой души, проходящей через ужасы жизни, чужую смерть, искушения, одиночество.

Сталкер у Тарковского – человек, который, подобно нищему священнику Назарину из фильма Бунюэля, становится добровольным проводником по такому вот крестному пути, он водит заблудшие души по Зоне дорогой самопознания, даже не зная о конечном итоге. Не зная, но веря. Впрочем, теперь этот итог перед ним: ни один из его теперешних ведомых решительно не хочет переступить порог комнаты, где исполняются заветные желания, потому что желания эти наверняка мелки, эгоистичны, низки.

Они уходят от чуда, уклоняются от него – и возвращаются из Зоны такими же, какими сюда пришли. Они не достойны «страстей», потому что они, как это сказано в Новом Завете, «не холодны и не горячи», хуже чего для человека быть не может…

Не в «Сталкере» ли тихо поднимается тема двух последних картин Тарковского – «Ностальгии» и «Жертвоприношения», – где во весь свой грозный рост встает тема душевного омертвения? Этой вот ностальгии по собственной утраченной душе, тоскливого страха перед пустотой собственной жизни с утраченной верой, с потерянной надеждой, с этим усильем воскресения?

Андрей Тарковский был поэтом кино. Нет, не «представителем направления поэтического кинематографа», а именно поэтом, во всем киноискусстве если не единственным, то редкостным.

Признак истинного поэта – цельность. И творчество Андрея Тарковского – это непрерывность развития некоего природного, изначального зерна, его потаенное набухание, прорастание, шевеление ищущих корней, прорыв первого ростка, его крепнущий ствол, его листья, его поднимающаяся к небу крона.

«Древо» Андрея Тарковского, подобно живому дереву, органично, односоставно: самое «вещество» всех его произведений – едино.