Нелепое в русской литературе: исторический анекдот в текстах писателей

Рассказ Альбера построен в высшей степени риторически. У него накопилось множество горьких обид на своего отца, и, конечно, он мог бы поведать о нем немало неприятного, обидного, оскорбительного ростовщику Соломону. Но он не стал чернить имя отца – он просто рассказывает анекдот о скупце, и эта вымышленная история вмещает в себя весь тот личный горький опыт, который он не решился непосредственно изливать перед ростовщиком.

Отказываясь от исповеди, Альбер все-таки не говорит правды об отце. Анекдот помогает раскрыть его трагедию.

В целом рассказ Альбера – это самая настоящая энтимема («О! мой отец не слуг и не друзей / В них видит, а господ; и сам им служит. / Как же служит? Как алжирский раб»), подкрепленная анекдотом («В нетопленой конуре / Живет, пьет воду» и т. д.

Анекдот тут существует в качестве топоса, который делает наглядно убедительной, достоверной энтимему – силлогизм о «скупом рыцаре».

* * *

Между прочим, анекдот о скупце, имитирующем собаку, ввел в русскую литературу отнюдь не А. С. Пушкин.

Г. Р. Державин еще в 1803 году включил его в свое послание «К Скопихину»:

Престань и ты жить в погребах,Как крот в ущельях подземельных,И на чугунных там цепяхСтеречь, при блеске искр елейных,Висящи бочки серебраИль лаять псом вокруг двора[39].

Причем у Державина была ситуация еще более пикантная, чем у Пушкина, ведь под именем Скопихина, то есть скупого, он вывел миллионера Собакина, и в результате анекдот о лающем скупце звучал особенно искрометно и игриво.

Но вот что особенно важно: получается, что рассматриваемый анекдот был в ходу в русском обществе не только в 30-е годы девятнадцатого столетия, но еще и до 1803 года, то есть, скорее всего, как минимум еще в восемнадцатом столетии.

Пушкин и князь Цицианов

Анекдот в «Евгении Онегине», или История одного примечания

В авторских примечаниях к «Евгению Онегину» есть следующая запись:

Сравнение, заимствованное у К**, столь известного игривостию изображения. К** рассказывал, что, будучи однажды послан курьером от князя Потемкина к императрице, он ехал так скоро, что шпага его, высунувшись концом из тележки, стучала по верстам, как по частоколу[40].

Примечание это, данное под номером 43, вызвано следующим местом из строфы XXXV главы седьмой «Евгения Онегина»:

Автомедоны наши бойки,Неутомимы наши тройки,И версты, теша праздный взор,В глазах мелькают, как забор[41].

Кто же тот загадочный К**, в прошлом столь известный «игривостию изображения», который мог быть послан курьером от Потемкина к Екатерине и рассказ которого об этом в поэтической форме зафиксировал Пушкин?

Еще в 1923 г. Б. Л. Модзалевский выдвинул предположение, что под К** подразумевался князь Д. Е. Цицианов (1747–1835), популярный рассказчик и острослов того времени, имевший репутацию «русского Мюнхгаузена»[42]. При этом К** расшифровывалось как «князь».

Предположение это было высказано вскользь в комментариях к пушкинскому «Дневнику»[43]. Попытаемся сейчас, исходя из установленных к настоящему времени фактов, аргументировать давнюю эту гипотезу.

В пушкинском примечании сведения о выведенном в нем рассказчике ограничиваются тем, что он отличался «игривостию изображения» и был в свое время курьером между Екатериной Второй и Потемкиным. Из этого и будем исходить.

Современниками было засвидетельствовано, что «игривость изображения» – одно из определяющих качеств Д. Е. Цицианова как рассказчика. Так, П. А. Вяземский писал, например:

Князь Цицианов, известный поэзиею рассказов[44].

Он же высказывался о Цицианове еще и так:

Есть лгуны, которых совестно называть лгунами: это своего рода поэты, и часто в них более воображения, нежели в присяжных поэтах. Возьмите, например, князя Цицианова…[45].

Конечно, все это отнюдь не позволяет закрепить «игривость изображения» за одним лишь князем Цициановым. Однако пушкинский рассказ находит себе подкрепление и в сохранившихся биографических данных о князе-острослове.

Насколько известно, Цицианов нигде не служил, но он был близок к Екатерине Второй и князю Потемкину, которым, судя по всему, импонировали его «остроумные вымыслы» (формулировка Пушкина), и нередко императрица и ее фаворит в знак благосклонности давали ему личные поручения. Во всяком случае, эти поручения представляют собой одну из сюжетных линий в цициановских рассказах. Так, в записи П. А. Вяземским одного из них Цицианов предстает как курьер между Екатериной Второй и Потемкиным[46].

Приведем теперь один цициановский рассказ, имеющий совершенно исключительное значение в рамках настоящей заметки. Извлекаем мы его из «Автобиографии» А. О. Смирновой-Россет, которая, кстати, была двоюродной племянницей князя и зафиксировала множество его историй.

Итак, запись, сделанная А. О. Смирновой-Россет: