Неоконченное путешествие Достоевского

По совету немецкого врача черт натирается медом с солью, а когда и это не помогает, прибегает к чему-то, похожему на гомеопатию. Он написал графу Маттеи в Милан, и тот «прислал книгу и капли, бог с ним. И вообрази: мальц-экстракт Гоффа помог! Купил нечаянно, выпил полторы стклянки, и хоть танцевать, все как рукой сняло. Непременно положил ему „спасибо“ в газетах напечатать…» [Там же]. Триумфальный выход черта за пределы общепринятой медицинской практики в область народных средств и капель от миланского графа говорит об обращении к направленной против официоза гомеопатической практике[215].

Алеша Карамазов

А взором, успокоенным по воле Гармонии и радости глубокой, Проникнем в суть вещей.

У. Вордсворт. Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай[216]

Левин прислушивался к равномерно падающим с лип в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий в середине его Млечный Путь с его разветвлением. <…> Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило вдруг, как я мечтал, – так же как и чувство к сыну.

Л. Н. Толстой. Анна Каренина (кн. 8, гл. 19)

Я закончу эту главу кратким анализом критического эпизода в жизни Алеши Карамазова и связанного с нравственным изменением этого героя фантастического «путешествия»: речь идет о видении Каны Галилейской. Некоторые особенности построения эпизода духовного обращения в «Мужике Марее» повторяются в данном случае в мажорной тональности. Рамочная конструкция (каторжник-поляк с его «Je hais ces brigands») похожа на разговоры Алеши с Ракитиным. Этот эпизод начинается с того, что после смерти Зосимы Алеша в отчаянии покидает разлагающееся тело и, подобно Достоевскому-каторжнику в «Марее», выбегает на улицу, где ему будто бы должно стать легче. В горе и сомнении он падает на землю и недвижимо лежит «под деревом лицом к земле» [Достоевский 14: 308]. Появляется Ракитин – в данном случае герой, морально эквивалентный каторжнику-поляку; с Ракитиным Алеша отправляется к Грушеньке, где между ними разыгрывается взаимное «дарение луковки»[217].

Встреча Алеши и Грушеньки представляет собой то же «предварительное обращение», которое мы видим в «Сне смешного человека», когда маленькая девочка каким-то образом спасает главного героя еще до того, как он отправляется в свое фантастическое «путешествие обращения». Алеша возвращается в келью Зосимы, где с ним происходит такое же «путешествие» в библейское прошлое, хотя настоящий момент его обращения определить невозможно. Далее, как мы видели, показано, что Иван, достигший «дна» во время третьего посещения Смердякова, вдруг воскресает: «Какая-то словно радость сошла… в его душу…» [Достоевский 15:68]. Во всех трех эпизодах, в особенности в случае с Алешей, переход к обращению оказывается возможен еще до того, как начинается «путешествие» во времени и пространстве.

Ракитин смеется над Алешей, когда они возвращаются в монастырь: «Вот они где, наши чудеса-то давешние, ожидаемые, совершились!» [Достоевский 14: 336], но Алеша, как и Достоевский-каторжник в сцене с поляком в финале «Мужика Марея», обнаруживает, что его больше не трогают цинизм и злоба Ракитина. Что-то уже произошло. Он снова входит в келью Зосимы, и его переполняет радость. Слушая, как отец Паисий читает Евангелие о первом чуде, совершенном Христом, он чувствует, что действительно присутствует с Иисусом в Кане Галилейской. «Но что это, что это? Почему раздвигается комната… Ах да… ведь это брак, свадьба… да, конечно» [Достоевский 14: 327]. Там же находится и Зосима. Зосима, называющий его «милый», «кроткий мой мальчик», относится к нему с материнской нежностью, напоминающей Марея: он приподнимает Алешу рукой, и тот поднимается с колен. Алеша, как Достоевский-ребенок в «Мужике Марее», шепчет о своем страхе: «Боюсь… не смею глядеть…» [Там же: 327]. Зосима утешает его. Алеша просыпается и в слезах выходит из кельи, и «что-то твердое и незыблемое… сходило в душу его. <…> И никогда, никогда не мог забыть Алеша во всю жизнь свою потом этой минуты. „Кто-то посетил мою душу в тот час", – говорил он потом с твердою верой в слова свои…» [Там же: 327].