Неоконченное путешествие Достоевского

Однако к концу повести Скрудж понимает, что судьбы и других людей связаны с его судьбой. «Смешной человек», хотя и не путешествует в собственное прошлое, тоже отправляется на встречу с тем, что он каким-то образом уже знает (и в то же время не знает) – к всеобщему прошлому. Он попадает на планету, которая является точной копией Земли, на один из островов греческого архипелага. Более того, его сон оказывается предвосхищен и сформирован его мыслями непосредственно перед тем, как он заснул, и представляет собой их драматическую переработку. Отказав в помощи маленькой девочке, герой возвращается домой и бессознательно превращает свой прискорбный поступок в интеллектуальное упражнение. Он спрашивает себя, а что, если бы он жил на Луне или на Марсе и совершил там безобразный поступок – было бы ему потом, на Земле, «все равно или нет»? [Достоевский 25: 108][148].

Брюзгливые замечания Скруджа об «излишке населения», произнесенные перед сном, также возвращаются, в буквальном смысле преследуя его. Он умоляет Духа Нынешних Святок сказать ему, будет ли Малютка Тим жив: «…скажи, что судьба пощадит его!», на что призрак отвечает, что, если Будущее не внесет изменений, Малютка Тим умрет, и добавляет: «Если ему суждено умереть, пускай себе умирает и тем сократит излишек населения!» [Диккенс 1959: 62]. Далее Скрудж видит голодающих детей – Нищету и Невежество, – прячущихся под плащом того же Духа, и восклицает в тоске: «Разве нет им помощи, нет пристанища?», получая ответ от Духа: «Разве нет у нас тюрем? <…> Разве нет у нас работных домов?» [Диккенс 1959: 75]. Итак, семена, порождающие нравственный переворот обоих героев, были заключены в скорлупу тех самых доктрин, которые заставляли их заблуждаться.

Лучший ключ к непростым отношениям между ошибочными суждениями («все равно»', «сократит излишек населения») и суждениями, в которых выражается нравственный переворот («Я буду продолжать проповедовать, даже если надо мной будут смеяться»; «Пожалуйста, оставьте ребенка-калеку в живых»), можно найти в словах «смешного человека»: «Сны, кажется, стремит не рассудок, а желание, не голова, а сердце…» [Достоевский 25: 108]. Если это действительно так (и Фрейд поддержал бы в этом героя), то надо спросить, когда же для Скруджа и для «смешного человека» наступает настоящий момент переворота? Может быть, когда во время сна они оплакивают страдания ребенка? Или когда каждый из них находит новый способ существования, оставаясь смешным в глазах других? Или когда они пробуждаются от своих снов со слезами и радостью в душе? Или переворот происходит с началом сна, ибо сновидение с первого момента выражает желание сновидца стать другим? А может быть, перемена связана с первым рождением этого желания, которое просто разыгрывается во сне? Когда потенциальное желание становится духовным пробуждением? Как осуществляется такая трансформация? Скрудж – скряга, думавший только о финансовой выгоде, и «смешной человек», скряга метафизический, заботившийся только о себе, – оба к концу принимают одинаковые моральные правила. Обе истории доказывают ценность личной доброты и милосердия даже перед лицом поражения.