Неоконченное путешествие Достоевского

Все вышеизложенное – краткий пересказ «Сна смешного человека» и одновременно произведения, хорошо известного Достоевскому Чарльза Диккенса – «Рождественской песни в прозе». «Сон…» можно прочесть как некую метарождественскую историю, где главный герой за одну ночь претерпевает нравственный переворот и становится добрым человеком. Оба протагониста – и у Достоевского, и у Диккенса – переходят от безразличия к любви и борьбе за жизнь, отказываются от теорий и принимают (даже с радостью) жизненную суету, начинают ценить процесс выше результата, а незавершенное – выше полностью реализованного. «Рождественская песнь» – это, если угодно, рассказ, написанный в мажорном ключе. «Сон…» транспонирует те же элементы в минорную тональность и дает читателю разрешающую каденцию, причем развязка оказывается неоднозначна. По утверждению Холквиста, хотя может показаться, что «Сон…» рассказывает о типичной для Достоевского смене убеждений, на самом деле это не так, поскольку перед нами трижды рассказанная история о «мании величия и солипсизма» рассказчика [Holquist 1977: 158]. Такое прочтение, при всей его убедительности, не учитывает в полной мере концовку рассказа и сознательное стремление «смешного человека» отмежеваться от солипсизма. Как замечает герой, он видел истину, «видел своими глазами, видел всю ее славу!» [Достоевский 25: 118]. «Смешной человек» оказался в раю и испытал нравственное перерождение.

Однако эмоциональная направленность двух историй настолько различна, что их сопоставление может показаться странным. При любом прочтении «Сна…» этот рассказ остается запутанным, провокационным и в конечном счете тревожным. «Рождественская песнь» производит обратное впечатление: она оставляет читателя погруженным в целое море приятных чувств. Даже осознавая, что счастливый конец приурочен к Святкам и что в реальном мире, скорее всего, к следующему Рождеству кресло Малютки Тима действительно опустеет, читатели готовы поверить в рассказанную историю. Малютка Тим спасен, чтобы происходящая со Скруджем метаморфоза казалась подлинной и чтобы мы могли порадоваться вместе с ним, когда он покупает для семейства Крэтчитов огромного фаршированного гуся. Финал «Сна…» не рассчитан на то, чтобы читатель расчувствовался или обрадовался. Тем не менее поразительные структурные и тематические параллели между двумя историями заслуживают более пристального внимания.

Традиция рождественского рассказа, доведенная до совершенства Диккенсом, представляет собой любопытный сплав отчаяния и оптимизма. Мрак реальности на мгновение разрывается хрупким ростком надежды и милосердия. Автор рождественского рассказа ожидает от читателей содействия: они должны отбросить свои представления о действительности, автор просит их поддаться оптимизму, который, как все они знают, просто глуп. Диккенс предлагает своим читателям на мгновение стать такими же счастливыми и смешными, как Скрудж:

Кое-кто посмеивался над этим превращением, но Скрудж не обращал на них внимания – смейтесь на здоровье! Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, – всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. <…> На сердце у него было весело и легко, и для него этого было вполне довольно [Диккенс 1959: 100].

Достоевский, с одной стороны, также просит своих читателей порадоваться вместе со «смешным человеком» тому, что он пробудился от своего сна преображенным и отыскал «ту маленькую девочку» [Достоевский 25: 119], но одновременно ждет, что мы испытаем леденящее, тревожащее чувство от восторгов протагониста: «…люблю всех, которые надо мной смеются, больше всех остальных. Почему это так – не знаю и не могу объяснить, но пусть так и будет» [Там же: 118]. Герой признает, что запутался, принимает эту путаницу и говорит, что его Эдемская мечта неосуществима: «…пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), – ну, а я все-таки буду проповедовать» [Там же: 118–119]. Он хочет, чтобы читатели осознали все надежды и неудачи, но все же надеялись. По сути, Диккенс требует от своих читателей того же, но делает это не так резко. «Смешной человек» воплощает готовность показать себя уязвимым и нелогичным для того, чтобы выразить надежду на силу некоего высшего блага. (Неудивительно, что другие называют его «юродивым».)