Несвятые святые женщины

Малыш, оставленный лесничихой на дровнях, рванулся к отцу и приник к его груди. Топоча ногами, он разревелся на весь лес:

– Не-е-е-т!

Тряхнув головой, Данчук отвернулся в сторону и глухо сказал:

– Вези меня в полицию!

Вместо этого побледневшая Ирина развязала ему руки. Он растерянно посмотрел на нее и покраснел. С минуту постояла она перед плачущим ребенком, пошарила в кармане. Вынув оттуда деньги, она сунула их в руку мальчику и, зажав ему кулачок, шепнула:

– Возьми, мой золотой, возьми! Господь с тобой!

Она вышла из саней и скрылась в лесу.

– Дай тебе Бог! – пробормотал Данчук, провожая ее влажными глазами.

Он постоял, задумчивый и растроганный, и, повернув лошадь, поехал за оставленными елками.

Давно взошла луна, а лесник Антон только что проснулся. Он проспал весь день. Ирина положила сено на стол – в знак того, что колыбелью Младенца Иисуса служили ясли, и расставила кутью.

– Ну что, моя дорогая, ты поймала Данчука? – спросил Антон.

Лесничиха сделала отрицательный жест.

– Стало быть, я зря гонял тебя в лес?

– Как знать, – рассеянно ответила Ирина.

Антон был в замешательстве. Он прищурился на жену и произнес:

– Эге! У тебя лицо что-то не праздничное… Ты плакала?

Она промолчала.

– Эх, что же делать… Еще и пить хочется, зато теперь моя голова перестала болеть! И назло всем печалям я могу осушить рюмку наливки и поздравить тебя с праздником…

Склонившись над столом, Ирина посмотрела в оконце. Теплились голубыми светильниками далекие звезды. Над величавым лесом горел месяц. Его изумрудный свет трепетал и зыбкими пятнами расплывался по снежным ложбинам все ярче… Казалось, мохнатый исполин-лес в молитвенном покое благоговейно и торжественно внимал тихому напеву незримых небесных певцов: «Слава в вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение!»

* * *

Прошло три года. Так же крепчал мороз, как и в тот день, когда Ирина связала порубщика, так же прыгал здоровенный судак в котелке, но только солнышко заглядывало теперь не в сторожку, а в домик пономаря Антона Груздя, на окраине поселка Пеньки. Судак на этот раз был значительно больше того, который когда-то варился в сторожке лесника…

Теперь хлопотливую Ирину в ее непрерывном хождении от очага к столу и обратно сопровождал пузанчик с пухлыми ножками. Его звали Фома Груздь.

– А, комаренок! – входя, подхватил сына Антон. – Ишь как полюбил мед, все щеки себе перемазал! Должно быть, будет волостным казначеем, а может, и самим старшиной!

И пономарь стал подбрасывать ребенка под потолок, как подушку. Малютка взвизгивал, захлебываясь от страха и удовольствия. Антон сказал жене:

– Чудо! Данчук перестал воровать лес, а семья у него растет да растет. Сейчас встретил меня и просил быть кумом на крестинах. Ты, конечно, согласна?

Ирина повернула к мужу свое лицо, которое раскраснелось от жара очага. Она прогудела:

– Данчук – добрый отец. Я ничего не имею против него, и ты тоже. Теперь, когда он стал мельником, все ребята у него будут сыты. Когда крестины? На третий день праздника? Я тебе приготовила подарок к Рождеству, а маленький Фома поднесет его от себя. Если ты хочешь узнать, что это за подарок, я могу сказать: это ладанница, самая простая берестяная ладанница, какая была у покойного пономаря Клюквы. Мы решили с сынком, что без ладанницы пономарь ничего не стоит.

Она поцеловала своего первенца и задвинула заслонку в печи.

Кто шел к Богу, о том не надо плакать

Варвара и Елизавета дружили с раннего детства. Девочки вместе ходили в гимназию, в училище. Но когда Лиза вышла замуж, она уехала в деревню, и подруги много лет не виделись. Их встреча была неожиданной – в церкви их родного городка. Когда они вышли из храма, Варвара заметила, что Лиза все время подкашливает.

– Ты заболела? – спросила ее Варвара.

– Да, – спокойно ответила Елизавета, – вероятно, у меня чахотка.

– Ну что ты придумала! Совсем необязательно, что это чахотка! – сказала Варвара.

– Ты думаешь, что это меня огорчает или пугает? Нет! – улыбнулась Елизавета.

Скоро подруги расстались, пообещав навестить друг друга. Варвара, однако, вернулась домой с неспокойным сердцем. «Боже мой, – думала она, – а если это правда? Так рано умирать! Бедные дети, бедная Лиза! И кто может спасти от этой страшной болезни? Только чудо!». Вернувшись домой, Варвара стала горячо молиться за подругу…

Через некоторое время она узнала, что муж Лизы написал в Кронштадт отцу Иоанну письмо. Добрый, сострадательный кронштадтский пастырь посетил Елизавету. На его обещание помолиться о ее выздоровлении Лиза сказала:

– Я, батюшка, не хочу выздоравливать, я не тягощусь своей болезнью, только умирать мне рано не хочется, а здоровья мне не надо, так для меня лучше…

Прошел год, и Варвара, придя однажды к подруге, увидела ее уже лежащей в постели. Лиза поднялась с подушки и села. Как она изменилась! Это была тень прежнего человека: сильная худоба и тяжелое дыхание производили тягостное впечатление. Подруги стали говорить о Промысле Божием, о Его великом милосердии к людям, о путях, ведущих ко спасению.