Неувядаемая слава Франции

В романах Гюго, напротив, иное бесспорно принадлежит искусству «вечному». Правда, в них много недостатков, характерных для всего «романтического романа». Изложение постоянно прерывается бесконечными отступлениями, лирическими, историческими, философскими; картины поверхностны и условны; психология действующих лиц разработана неглубоко; запутанная интрига маловероятна, и автор заставляет своих героев совершать подвиги невозможные (Жан Вальжан); неприятно действует стремление Гюго, с годами усиливавшееся у него, везде выставлять антитезы: черному у него постоянно противополагается белое, пороку – добродетель, трагическому – смешное; те же антитезы до нестерпимости пестрят самый стиль. Но Гюго побеждает читателя своим поразительным уменьем все изображать ярко и рельефно, заставлять воочию видеть описываемые сцены. Созданные им лица кажутся живыми не потому, что поэт раскрыл пред нами их душу, а потому, что он из слов изваял их явно зримые образы. Так нельзя забыть Гавроша, ночующего с малышами в «слоне», или детей, забытых в пылающем замке в «Девяносто третьем годе». Когда Гюго вносит в роман черты автобиографические, он проникает и в глубину человеческой души, как, например, в образе Мариуса. Исторические картины Гюго, при всем их несовершенстве с научной точки зрения, изумительно живописны. Может быть, Средневековье было не таково, как оно изображено в «Соборе», но Гюго заставляет нас его таким видеть и в то, что мы видим, верить. Особый дар Гюго составляло проникновение в жизнь неодушевленных предметов, благодаря чему и собор Богоматери, и море, и горящий замок у него кажутся живыми существами.

Самые антитезы Гюго, в силу мастерства его слова, производят иногда глубокое впечатление: такова, например, сцена борьбы с пушкой на корабле («Девяносто третий год») или речь Гуинплена в палате лордов («Человек, который смеется»). В описаниях знакомого ему быта («Труженики моря», «Отверженные») Гюго умеет быть простым, правдивым и трогательным. Наконец, в отступлениях Гюго есть страницы, исполненные подлинного пафоса и ораторской энергии (главы о Ватерлоо и др.).

И все же главная сила Гюго – в его стихах. Во Франции Гюго чтут прежде всего как поэта-стихотворца. Поэзия Гюго тоже не лишена крупных недочетов. Поэта в ней нередко заменяет искусный ритор, готовый красиво декламировать на какие угодно темы. Он постоянно гоняется за крикливыми эффектами, упорно ищет величественного и часто дает только напыщенное. Антитезы в стихах Гюго докучают еще больше, чем в его прозе. Очень любя философствовать в стихах, он совершенно лишен философского склада ума. Говоря о вопросах отвлеченных, он пышной фразеологией прикрывает самые банальные мысли. Но зато Гюго не имеет себе равных в умении создавать стихом пластические образы и целые красочные картины. Он неистощим в изобретении все новых и новых образов, которые непобедимо встают перед глазами читателя. Многие из этих образов стали символами, значение которых далеко перерастает то, что хотел сказать сам поэт. Слабея в песнях интимных, чисто лирических, Гюго вырастает в истинно великого поэта, как только приближается к эпосу. Равно он силен в оде и сатире. Он умеет воздвигать из стихов триумфальные арки и умеет стихом бичевать. Неистощим Гюго в выборе слов. Его словарь богат, разнообразен, почти всеобъемлющ, и каждое слово он умеет поставить так, чтобы оно произвело наибольшее впечатление. Великий мастер языка, Гюго умеет находить выражения, которые всё, даже самое известное, делают новым и неожиданным. В области техники стиха он достиг совершенства, которого до него во французской поэзии не бывало. Освободив стих от стеснительных правил лжеклассиков, он подчинил его законам, которые ему подсказывало его безошибочное чувство гармонии. Стих Гюго всегда силен и звучен, часто певуч, иногда виртуозен; рифмы Гюго всегда полновесны, красивы и существенно нужны стиху, а часто и исключительно богаты.

Многое в стихе введено Гюго во французскую поэзию впервые; в его поэзии есть настоящие tour de force[2] побежденных технических трудностей. Французские критики различают «три манеры» Гюго: действительно, стихи «Восточные мотивы» отличаются от стихов «Возмездие» и тем более от стихов «Легенда веков». В поэзии от простого описания Гюго переходил к ораторскому пафосу и потом к пророческому тону; но основной тон поэзии Гюго всегда оставался единым.

В историю литературы Гюго перейдет как величайший мастер французского слова, гениальный создатель образов и картин из слов, мощный оратор в стихах, находивший на своей лире рядом с громовыми звуками и нежные звуки свирели, порой унижавший поэзию до риторики, но иногда и риторику возвышавший до поэзии.