Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

В жизни торжество справедливости – большая редкость. Но все‐таки просветы случаются. Примером и доказательством тому – выход этой книжки. Я рад за ее автора, надеюсь, что и читателям – большим и маленьким – “Бестиарий” будет в радость. Словом, мои поздравления!

2005

Советский гамлет

Когда мы в середине 80‐х познакомились с Денисом Новиковым, он был совсем юнцом – долговязым, веселым, любезным и приветливым, смахивающим обликом и повадкой на симпатягу белогвардейца из какого‐нибудь советского фильма с претензией. К концу знакомства это был изможденный – кожа да кости, по‐стариковски мнительный человек, с недужным задором рвущий одну за другой человеческие связи; казалось, он руководствуется логикой “чем хуже, тем лучше”. Теперь он легко вписывался в вереницу проклятых поэтов – и умер в бедности, на чужбине, в хрестоматийные тридцать семь лет.

Жизнь его на первых порах складывалась на редкость удачливо – Новиков и сам писал об этом: “Знаешь, пока все носились со мною…” Я впервые услыхал его имя от приятельницы: летом, году в 1980–1981‐м, она работала пионервожатой, и лирик-подросток из старшего отряда произвел на нее сильное впечатление. Старшеклассником, насколько я знаю, он попал в круг взрослых поэтов, сотрудничавших с журналом “Юность”, был замечен самим Евгением Евтушенко, изредка публиковался. Потом подружился с Тимуром Кибировым, который ввел его в круг поэтов неофициальных. Если память меня не подводит, в первой половине 90‐х Новиков по личным обстоятельствам на год уехал в Англию, где достаточно коротко сошелся с Иосифом Бродским. На посторонний взгляд – очень успешная биография…

Но за время его отсутствия – по странному и роковому для Новикова совпадению – и он сам в дальних краях, и его родина получили тяжелейшие душевные травмы, как говорится несовместимые с жизнью, во всяком случае с прежней. Обе трагедии – большая, геополитическая, и “маленькая”, личная, – как‐то слились воедино в восприятии Дениса Новикова. Таким “замещением”, вероятно, и объясняется его непримиримая вражда со всеми отечественными происшествиями и новшествами рубежа веков. “Ненавижу”, – говорит он без обиняков. Иногда, по‐моему, справедливо, иногда – нет. Словом, “век вывихнул сустав”.

Ему, как это свойственно многим, хотелось вернуть собственный и интимный “утерянный рай”, но по лирической безапелляционности он заодно наделял райскими чертами и советское былое. С позиций добросовестности и здравого смысла подобная взаимосвязь, разумеется, не выдерживает критики. Но элегическому взгляду на вещи нет дела до таких “мелочей”; он всегда предпочтет прошлое настоящему, а в смутные времена и подавно.

Ты помнишь квартиру, по‐нашему – флэт,где женщиной стала герла?Так вот, моя радость, теперь ее нет,она умерла, умерла.Она отошла к утюгам-челнокам,как, в силу известных причин,фамильные метры отходят к рукамворвавшихся в крепость мужчин.Ты помнишь квартиру: прожектор луны,и мы, как в Босфоре, плывем,и мы уплываем из нашей странынавек, по‐собачьи, вдвоем?Еще мы увидим всех турок земли…Ты помнишь ли ту простоту,с какой потеряли и вновь навелик приезду родных чистоту?Когда‐то мы были хозяева тут,но все нам казалось не то:и май не любили за то, что он труд,и мир уж не помню за что.

А поскольку личную трагедию, даже если это трагедия естественного старения, сейчас миллионы соотечественников списывают на историю, Денис Новиков спиной чувствовал народную поддержку, что и позволило ему отважиться на написание такого шедевра, как стихотворение под названием “Россия” – ни больше ни меньше. И не зря ему предпослан эпиграф из Александра Блока: тот по‐родственному звал родину “женой”, Новиков – “мамой”: