Незримый рой. Заметки и очерки об отечественной литературе

Если бы я мог забыться,Если бы, что так устало,Перестало сердце биться,Сердце биться перестало,Наконец – угомонилось,Навсегда окаменело,Но – как Лермонтову снилось —Чтобы где‐то жизнь звенела……Что любил, что не допето,Что уже не видно взглядом,Чтобы было близко где‐то,Где‐то близко было рядом…

Вот уж и впрямь не стихи, а какое‐то камлание. В них нельзя убавить ни слова, хотя, казалось бы, такую скудную информацию можно было бы передать куда короче.

Но поэзия – “иное дело”, и информация у нее иная – передать состояние души, а в случае полной удачи – стать на какой‐то срок состоянием души другого человека.

Вот, скажем. Кому не случалось слышать в просвещенном разговоре сентенцию “Не сравнивай – живущий несравним…” или, чего доброго, щегольнуть ей самому? А между тем в разговорном употреблении эта цитата приобретает чуть ли не восточно-назидательную интонацию, вроде “Что ты спрятал, то пропало. Что ты отдал, то – твое!”, и вводит в заблуждение насчет пафоса мандельштамовского стихотворения. Да и здравая мысль о хромоте сравнений не бог весть как оригинальна. Но, открывая стихотворение, это высказывание звучит психологически достоверно и поэтому проникновенно: мы тотчас получаем “ключ” к настроению лирического героя – человека, выбитого из колеи, озирающегося на новом месте, уговаривающего себя смириться с положением вещей и погруженного во внутренний монолог, начала которого мы не застали: “Не сравнивай – живущий несравним…” И именно таким мгновенным включением в бормотание на ходу и достигается эффект присутствия, почти перевоплощения. И чуткий читатель, даже не зная, что стихи написаны ссыльным, расслышит ноту неприкаянности и неблагополучия.

“Прямой эфир” душевного состояния, имитация репортажа о переживании – хлеб лирики, поэтому ей, в отличие от прочих жанров литературы, позволительно говорить от авторского лица что Бог на душу положит, если, конечно, эти речи характерны для данного настроения. Примеров не счесть: “Я знаю – гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете!” (В. Маяковский); “На свете смерти нет. Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо бояться смерти ни в семнадцать лет, ни в семьдесят…” (А. Тарковский). И только сухарь и зануда придерется к психологически оправданным гиперболам: “Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим…” (А. Пушкин) или “А вот у поэта всемирный запой и мало ему конституций…” (А. Блок). Искушенный читатель не мерит стихи на аршин бытовой этики – он ищет достоверности переживания, его эссенции: любовь – так Любовь, скука – так Скука и т. п. Привилегия лирики – снять сливки с драматической ситуации, сказать о следствиях, не вдаваясь в причины.

Но за льготы “бессодержательности”, “безответственности” и “верхоглядства” приходится, с чего я и начал, платить высокую цену: трудиться по двухбалльной системе – всё или ничего.

“Крепкая проза” – снисходительный, но комплимент; “крепкие стихи” – уничижительный отзыв. Профессиональная, не хватающая звезд с неба проза способна обогатить нас новыми знаниями, чужим опытом и непривычным взглядом на вещи; наконец, просто поможет скоротать дорогу или час-другой ожидания. Средней руки картина оживит стену в квартире, гостиничном номере и т. п. Но прилежное чтение чего бы то ни было “крепкого” и “профессионального”, записанного “в столбик”, – занятие, достойное чичиковского слуги Петрушки.

“Стихи не читают – стихи почитывают”, – поправила подростка Александра Жолковского его интеллигентная мать, когда тот перечислял свои каникулярные достижения.

Ну хорошо, поэзии больше, чем какому‐нибудь другому роду литературы, противопоказано быть всего лишь “литературой”. Но ведь и буквальная “неслыханная простота” для нее не выход. Эпитет “безыскусный” бывает похвалой применительно к прозе, но не к поэзии, которая и существует исключительно за счет диковинных технических ухищрений. Пройти какую‐либо дистанцию пешком – одно, но для того, чтобы покрыть ее на лыжах или велосипеде, нужен навык; иначе эти вспомогательные приспособления будут лишь обузой и посмешищем. Как и большинство вкривь и вкось зарифмованных тостов, школьных утренников, капустников, песен, рекламных призывов и пр. Но показательно и справедливо неистребимое людское убеждение, что праздник и поэзия – явления одного порядка!

Стихов non-fiction не существует в природе. Стихотворная речь как таковая – всегда притязание на художество.

А с художества – и только художества – и спрос другой. И слова поэта Алексея Цветкова, что “стихи должны поражать”, не кажутся преувеличением. Именно что должны.