Никто не выйдет отсюда живым

Раздался мощный, словно на нацистском сборище, рев пятнадцатитысячной толпы, и в ответ Джим начал выступление с самых «провокационных» композиций: первой стала песня «Неизвестный солдат». Антивоенные настроения в 1968 году росли как на дрожжах, и эту песню практически не пускали в радиоэфир, а жестокий фильм, снятый «Doors» в ее поддержку, был запрещен цензурой к показу на телевидении. И тем не менее она вошла в «Топ 40», став боевой песней для движения, которое тогда с такой надеждой называли «Революцией».

Следующей песней стала «Прорвись», затем «Пять к одному». Когда Джим кричал «Мы хотим этот мир, и хотим его сейчас!» в песне «Когда кончится музыка», зрительный зал в едином порыве потребовал того же.

Джим выложился на этом концерте по полной, использовав все известные приемы: он прыгал и падал, корчился в фальшивых приступах агонии, бросался на пол с такой силой, что отшиб себе бок, приставлял маракасы к своим узким кожаным штанам, затем швырял их в девчонок в первых рядах, расстегнул рубашку и швырнул ее вслед за маракасами.

Они спели на бис две песни, затем Билл Сиддонс объявил:

– «Doors» закончили выступление и покинули здание.

Примерно такое же объявление звучало после концертов «Beatles» или «Rolling Stones».

Толпа топала ногами и кричала, как один: «Еще-еще-еще-еще-еще-еще-еще…»

Кто-то встал на перила балкона и согнулся, чтобы нырнуть ласточкой вниз, в колышущуюся на бетонном полу толпу в восемнадцати футах под ним. Волнами пронесся шепот, затем все в зале дружно ахнули и обернулись, чтобы посмотреть на неизвестного подростка, который оттолкнулся от перил, раскинув руки, как крылья.

Толпа расступилась, расчищая место для падения, и паренек рухнул на пол. Все затаили дыхание. Подросток поднялся на ноги и нарушил тишину:

– Ух ты! Просто отпад!

Толпа взревела. Затем ринулась штурмовать сцену. Люди перелезли через край и отвоевали первые десяток футов, но атака была отбита, затем последовала новая волна, нацеленная на инструменты.

Наконец, гастрольный менеджер «Doors» и полицейские под командованием майора Дэйли отбили наступление и согнали подростков со сцены. В ход пришлось пустить ноги и резиновые дубинки, барабанные палочки, оставленные Джоном Денсмором, и микрофонную стойку Джима. Джим Моррисон увидел подтверждение своей теории.

Для сотен тысяч, возможно, для миллионов поклонников Джим был долгожданным бунтарем, желанным сексуальным партнером, Королем ящериц, романтически великолепной фигурой. Для американского среднего класса он был угрозой обществу, непристойным и заносчивым выскочкой. Такова была апокалиптическая сторона Джима.

В обычной обстановке, среди друзей, он выглядел совершенно невинно со своими искренне застенчивыми манерами и мягким голосом. Но сам он признавал, что подвержен крайностям:

– Думаю, одинаково важны как самая верхняя, так и самая нижняя точка. А все точки посредине… что ж, они посредине. Мне хочется быть свободным, чтобы попробовать все на свете – испытать все хотя бы по разу.

Он мог быть крайне культурным, даже эрудированным; и в то же время в другой ситуации был грубым, или, как он предпочитал это называть, «примитивным».

Но прежде всего Джим Моррисон обладал харизмой.

Со своими друзьями он бывал спокойным, благовоспитанным, практически почтительным. Говорит Джек Хольцман:

– Он, как правило, старался не обидеть своими речами человека, который ему нравился. Думаю, он пытался найти способ достичь согласия со всеми – как японцы вместо «нет» говорят «да, но…». Во время интервью Джим регулярно отвечал на заявления, с которыми он не мог согласиться, словами: «Я понимаю, что вы имеете в виду, но возможно…». Таким же образом он проявлял сочувствие к некоторым своим фанатам. В Филадельфии, например, он распорядился, чтобы двум подросткам, которых их же друзья оставили на мели, сняли номер в отеле на ночь, а в Нью-Йорке после выступления он успокаивал другого подростка, которому досталось во время концерта. Однажды он снял с себя куртку и отдал ее дрожащему пареньку, который попал под дождь.

Джек также утверждает, что «происхождение Джима говорило о нем больше, чем, как мне кажется, он хотел показать». У него были прекрасные манеры, когда он хотел этого, и он был прекрасным собеседником.