Нина Берберова, известная и неизвестная

В отношении Гуаданини ему удалось на этом этапе усыпить бдительность Веры Евсеевны, и в отношении Берберовой, видимо, тоже. Это было важно потому, что, несмотря на исключительную занятость (все пять недель в Париже были плотно забиты у Набокова множеством дел – издательских, семейных и светских), он часто виделся с Берберовой. На том же вечере, где он сидел с нею рядом, они договорились, что он придет к Берберовой в гости через несколько дней, во вторник вечером. Вере Евсеевне Набоков объяснил необходимость такого визита тем, что к Берберовой должен прийти и Юрий Фельзен, вроде нашедший для него «какое-то прибыльное дело, чуть ли не службу»[687].

Как и было условлено, Набоков пришел к Берберовой во вторник 1 ноября, о чем дважды написал жене. Сначала очень кратко: «Днем повидаю Фонда<минского>, потом вернусь домой, буду писать, а вечером у Берберовой»[688]. На следующий день он дал Вере Евсеевне более подробный отчет о встрече:

…был у Кянджунцевых. Оттуда я покатил к Берберовой. Она очень симпатичная, но такая густо-литературная и одевается ужасно. У нее познакомился с Фельзеном, говорили исключительно о литературе, меня скоро от этого начало тошнить. Таких разговоров я с гимназических лет не вел. «А это вы знаете? А этого любите? А этого читали?» Одним словом, ужасно[689].

Любопытно, что «какое-то прибыльное дело», для обсуждения которого Набоков якобы пришел тогда к Берберовой, не упоминалось в письме ни словом.

Трудно сказать, насколько тягостна в реальности была для Набокова столь долгая беседа о литературе и насколько тщательно он старался это скрыть от своих собеседников, но Берберова, очевидно, ничего не заметила. Литературные разговоры она стала вести с Набоковым уже в самом первом своем письме, и его тогдашняя готовность их с жаром поддержать могла ее, разумеется, дезориентировать. Да и досада Набокова, возможно, объяснялась не только отсутствием особого интереса к предмету разговора, который, видимо, продолжал вращаться вокруг советской литературы, но и воспоминанием о допущенных в том же первом письме оплошностях[690].

Но, так или иначе, этот визит к Берберовой не отбил у Набокова охоту продолжать с ней общаться. Когда в течение десяти дней они ни разу ни встретились, это было замечено и отмечено Набоковым, написавшим Вере Евсеевне, что он «давненько не видал Берберовой»[691]. Ходасевича, скажем, Набоков «не видал» еще дольше, но, хотя замечательно к нему относился, сожаления не выражал.

Что же касается Берберовой, то каждая встреча с Набоковым была для нее событием. Все их встречи были тщательно отмечены в ее в дневнике, выдержки из которого она привела в своей книге:

Октябрь 22 – Набоков, в «Посл<едние > нов<ости>», с ним в кафе.

23 – Набоков. У Ходасевича, потом у Алданова.

25 – Набоков. На докладе Струве, потом в кафе «Дантон».

30 – Набоков. У Ходасевича.

Ноябрь 1 – Набоков.

15 – Вечер чтения Набокова.

22 – Завтрак с Набоковым в «Медведе» (зашел за мной).

24 – У Фондаминских. Набоков читал новое [Берберова 1983, 1: 367–368].

Сопоставление этих выдержек с оригиналом (дневник за 1932 год Берберова сохранила) демонстрирует ряд разночтений, но абсолютное большинство исправлений было сделано ею из чисто стилистических соображений. В частности, неизвестный западной аудитории «Сирин» превратился в книге Берберовой в «Набокова», а непонятная в данном контексте «Булонь» в «у Ходасевича». Из тех же соображений она убрала не относящуюся к Набокову информацию, которой в оригинале было достаточно много.

Правда, иногда в разряд не относящейся к делу информации попадало и нечто существенное. В частности, из записи от 23 октября исчезли имена Терапиано, Смоленского и Вейдле с женой, а из записи от 30 октября – Мандельштама, Смоленского, Кнута и Бахраха, тоже приглашенных в эти дни к Ходасевичу. Таким образом, неизбежно выходило, что Берберова была единственной свидетельницей разговоров Набокова и Ходасевича или, как сказано об этом в «Курсиве», «тех прозрачных, огненных, волшебных бесед, которые после многих мутаций перешли на страницы “Дара”, в воображаемые речи Годунова-Чердынцева и Кончеева» [Там же: 369]. Но в известном смысле Берберова и была единственной свидетельницей этих бесед: ведь никто, кроме нее одной, о них не написал.