Нина Берберова, известная и неизвестная

Набоков приедет в Париж примерно через год, в конце января 1936-го: на 8 февраля был запланирован его вечер, на этот раз совместный с Ходасевичем. По просьбе Фондаминского, пытавшегося собрать для выступавших «хотя бы по небольшой сумме», Берберова согласилась войти в комитет по распространению билетов[706]. Продавать билеты по довольно высокой условленной цене (по 20 франков вместо обычных 10) было непростым и даже (по выражению Фондаминского) «героическим» делом, но усилия Берберовой были по достоинству оценены. Оценил их и Набоков, с благодарностью вспомнивший об оказанном ею содействии в одном из позднейших писем.

Этот вечер был для Набокова примечателен не только существенным гонораром, но и переполненным залом, а также реакцией аудитории. В письме оставшейся в Берлине жене Набоков пишет:

Вечер-же прошел пожалуй даже успешнее чем прошлый раз, публики навалило много (причем валили, пока Ходасевич читал, а читал он очаровательную вещь, – тонкую выдумку с историческим букетом и украшенную псевдо-старинными стихами)[707]. <…> После перерыва читал я. 1) Красавицу 2) Terra Incognita 3) Оповещение. Для меня все это было огромное удовольствие, treat. Нажрался конфет, насморк лечил мазью и в общем голос вел себя хорошо. Старец тебе расскажет о рукоплесканиях. Потом поехали большой компанией в кафе Les Fontaines и там пили шампанское. Пили писатели: Алданов, Бунин, Ходасевич, Вейдле, Берберова и др.[708]

Этот вечер, как считают биографы Набокова, был для него очень важным событием: именно тогда его особое положение в литературе стало восприниматься как совершенно бесспорное. То, что, по утверждению Берберовой, ей стало ясно еще шесть лет назад, после появления «Защиты Лужина», было сформулировано – причем именно в тех же выражениях – в рецензиях на вечер, в одной из которых Набоков был во всеуслышание назван «оправданием и утверждением эмиграции»[709].

Берберова об этом вечере, как, впрочем, и о других вечерах Набокова в Париже, на которых она неизменно присутствовала, не оставила отдельных воспоминаний; она излагает в «Курсиве» свои впечатления от всех его выступлений «скопом». Однако Берберова оставила воспоминания о том, что было после этого вечера, когда компания перечисленных Набоковым литераторов собралась в «Les Fontaines». Именно тогда, очевидно, произошел разговор о Толстом, в ходе которого Набоков спокойно признался своим собеседникам, что не читал «Севастопольских рассказов». И хотя Берберова пишет об этом разговоре в основном для того, чтобы рассказать, какой «урок на будущее» Набоков тем самым ей дал, она не может отказать себе в удовольствии подробно описать реакцию набоковских собеседников – Алданова, Бунина и Ходасевича.

Другое дело, что сам Набоков, очевидно, не придал этому эпизоду большого значения, ибо в своем письме жене он не пишет о нем ни слова. Гораздо более интересной ему показалась реакция тех же самых персонажей на его недавний триумф, и эту реакцию Набоков воспроизводит в лицах: «Алданов кричал что 1) “вы всех нас презираете, я вас вижу насквозь” 2) “вы первый писатель” 3) “Иван Алексеевич, дайте ему ваш перстень”. Иван, однако, артачился, “нет, мы еще поживем”, и через стол обращался так к Ходасевичу: “Эй, поляк…”»[710]

Помимо этих колоритных подробностей Набоков упоминает еще одну деталь, хотя к нему самому она вроде бы не имела никакого отношения, а касалась исключительно Ходасевича и Берберовой. Но именно эту деталь Набоков отмечает в первую очередь и откровенно взволнованным тоном: «Против Владислава, сидящего рядом с Ниной, сидел ее муж а против Нины сидела его жена. Ça m’a fait rêver»[711].

Набокова явно удивило столь идиллическое разрешение нешуточной драмы, хотя к тому времени он не только знал, что Ходасевич женился, но успел познакомиться и с его женой, подробно описав ее Вере Евсеевне[712]. Набоков был также в курсе, что и Берберова вышла замуж, о чем, в свою очередь, сообщил жене: