Новые парижские тайны

Деревня состоит всего из нескольких одноэтажных домиков. Прямолинейная одинаковость кирпичной кладки на растворе придает этим строениям суровую простоту. Шоссе сюда не ведет — только проселок, по которому насилу можно проехать, тянется от Кариньяна, обрываясь напротив церкви.

Население немногочисленное: сто пятьдесят человек, сплошь работающие на земле или на лесопильнях в окрестных деревнях.

Удивительное дело, в Виллере нет богатых и бедных, нет домохозяев и квартиросъемщиков. У каждой семьи свой дом, свой клочок земли, свой птичник и, как правило, свой хлев.

Кормятся тем, что родит земля. Здесь нет ни булочной, ни мясной лавки. Каждый заботится о собственном пропитании: своя свинья, свои кролики — вот и мясо круглый год.

Так, трудясь от восхода до захода солнца, местные жители вкушают мирное счастье, какое нам и не снилось. Здоровые, сильные, они ничего не смыслят в политических раздорах: сами-то они живут одной семьей. Изредка попадает к ним случайный номер газеты, из которого они узнают о важных событиях; впрочем, эту горстку людей не слишком-то волнуют, да и не интересуют важные события.

По воскресеньям мужчины собираются в единственном здешнем кафе, в низком зале со старинной мебелью — массивными дубовыми столами и скамьями; по стенам висят литографии на сюжеты наполеоновских войн. Старушка с розовым морщинистым лицом разносит местное белое вино, а чаще виноградную водку, которую гонят из выжимок, — это любимый здешний напиток.

В году у них только два праздника — рождество и день святого покровителя деревни. Двадцать пятого декабря в каждом доме печется огромный пирог с гусятиной или курятиной, в день святого — огромный сливовый пирог.

Так мирно, патриархально протекает их жизнь. Болезнь для них — событие. Умирают годам к шестидесяти, семидесяти и обретают последнее пристанище под небольшими каменными крестами, которые жмутся к церкви. Вся деревня тогда одевается в траур, и к богу возносятся сто пятьдесят молитв о даровании душе усопшего вечного покоя. И каждый там рождается, живет и умирает посреди неумирающей природы, которую питают и непреложная зима, и вечная весна.

Жорж Сим

(12 августа 1920)

II. Из курятника

С приходом теплых дней или по крайней мере с приходом таких дней, когда погоде полагается быть теплой, возобновились патриотические демонстрации, большие и малые, с фанфарами и без оных: что ни воскресенье, звучат десятки речей, прославляющих наших доблестных солдатиков и вовеки признательную им страну.

По моим подсчетам, после перемирия прозвучало уже более четырех тысяч таких речей… Более четырех тысяч раз провозглашались слова «признательная отчизна». Бедные солдаты! Как осточертели им, наверно, эти фразы! Четыре тысячи речей! Насколько больше порадовали бы солдат те две тысячи надбавки к пособию, которых они требуют! Но на это рассчитывать не приходится. Члены парламента то хлопочут о жаловании представителям, то дебатируют закон О квартирной плате, то у них каникулы, то у них дуэли…

И вы еще хотите, чтобы они нашли время подумать о тех, кто воевал!

И потом, эти солдаты невыносимы. Их и героями провозглашают, и награждают, и славят, их мужество воспето и в стихах, и в прозе, и даже в музыке. Чего им еще?

Надбавки! А вот об этом-то мы и позабудем. Почему? Да потому, что иначе придется ограбить кучу людей, которые всю войну трудились не покладая рук ради того, чтобы сколотить капитал; обездолить их было бы воистину жестоко, особенно теперь, когда они уже успели привыкнуть к своему новому положению, когда они перестали чувствовать себя нуворишами.

А тем временем солдаты… Я же сказал — они герои! Завидная у них доля, черт возьми!

Мне вспоминается шутка одного славного нищего, остряка по необходимости. Его спросили, какая у него профессия, он указал на свой пустой рукав и ответил: герой великой войны!

Господин Петух

(14 августа 1920)

III. Таинственный дом на Маастрихтской набережной посетили взломщики

Известно, что, после того как в доме Луизы Ж., преступной матери, проживавшей на Маастрихтской набережной, был произведен обыск, дом этот стоит необитаемый. Впрочем, столовое серебро, ценности и вещественные доказательства были сданы на хранение в канцелярию прокуратуры.

Однако в субботу вечером случайный прохожий заметил за шторами второго этажа свет. Он сообщил об этом в полицию; та прибыла на место, но ничего не обнаружила. Впрочем, прохожий запросто мог ошибиться.

И вот в эту среду, около семи утра, соседка, выходившая из своего дома, заметила, что один из ставней первого этажа слегка приоткрыт и само окно приотворено. Она сообщила об этом полицейскому, дежурившему на улице Феронстре. Полицейский позвонил в пятое отделение и отправился в таинственный дом. Сорванная цепь на правом подвальном окне и решетка, из которой оказалась вырвана половина прутьев, не оставляли ни малейшего сомнения в том, что в доме кто-то побывал.