Нужная вещь

Те, кто остался и получил право дежурить на авианосце, и еще в большей степени те, кто позже получил право на ночные дежурства, начинали чувствовать себя кем-то вроде воинов Гидеона. Столько человек осталось позади!

Теперь перед юными воинами представало зрелище одновременно приятное и неприличное. Они могли как следует рассмотреть сокрушенных и павших духом отверженных, тех, кто отсеялся. Они могли понаблюдать за теми, у кого не было той самой нужной вещи.

Военные никогда не отличались чрезмерным милосердием. Вместо того чтобы отправить эти заблудшие души по домам, во флоте — как и в авиации, и в морской пехоте — их пытались использовать в какой-нибудь другой роли, например в качестве диспетчеров. Так что неудачник продолжал ходить на занятия вместе с остальными, хотя ему уже не суждено было даже прикоснуться к самолету. Он сидел в классе, глядя на листы бумаги сквозь катаракту полнейшего смирения, а другие поглядывали на него украдкой… на эту букашку, на неприкасаемого, на этого несчастного сукина сына. И какое же еще испытание он мог пройти? Оставалась лишь — не более и не менее — сама мужественность. Естественно, это слово никогда не произносилось. Но именно оно имелось в виду. Мужество, мужественность, мужская храбрость…

В этом было что-то древнее, исконное, непреодолимое, хотя бы вы и думали, что живете в очень развитую и рациональную эпоху.

Возможно, потому, что на эту тему никогда не велись разговоры, она стала обрастать суеверными и даже мистическими оттенками. У мужчины это либо было, либо не было. Нельзя было обладать этим качеством в большей степени. Более того, оно могло в любой момент исчезнуть. Человек мог подниматься к вершине пирамиды с бешеной скоростью, но в один прекрасный день вдруг оказывалось, что он уже исчерпал свои возможности. Конрад и Ширра познакомились с пилотом военно-воздушных сил, у которого был старый приятель на военно-воздушной базе Тиндолл во Флориде. Этот парень на тренировках показывал отличные результаты. Он превосходно летал на новейшем учебном самолете Т-38, но затем ему пришлось пересесть в Т-33. Этот самолет представлял собою несколько доработанный старый реактивный истребитель Р-80. У него была чрезвычайно маленькая кабина — пилот едва мог пошевелить плечами. О таких машинах говорили: «Ты не залезаешь в нее, ты ее надеваешь».

Однажды после полета в Т-33 у этого парня развилась жуткая клаустрофобия. Он как только мог пытался от нее избавиться — даже сходил на прием к психиатру, что было весьма рискованно для офицера, ведь об этом могло узнать начальство. Но ничто не помогало. И он перешел на транспортные самолеты, такие как С-135. Это была очень сложная и необходимая техника, и о нем по-прежнему отзывались как о превосходном пилоте. Но, как всем было известно — и опять-таки на разъяснения никто не тратил лишних слов, — только те, кто служил в боевых эскадрильях («летучие жокеи», как они в шутку называли себя), действительно оставались членами братства. Тех же, кто летал на транспортных самолетах, не презирали, как отсеявшихся, — ведь должен же кто-то летать на этих машинах, — тем не менее они тоже оставались позади из-за отсутствия нужной вещи.

Или в один прекрасный день человек отправлялся на занятия по физической подготовке, и его придавливали упавшие перекрытия.

Такое случалось — и попробуйте-ка их потом поднять! Или же он повреждал запястье, и оно частично лишалось подвижности. А еще его подстерегали легкое ухудшение зрения и сотни других сюрпризов. В результате все летучие жокеи начинали считать врачей своими естественными врагами. Отправиться на прием к врачу было невыгодным делом. Пилот мог либо сам справиться со своей бедой, либо капитулировать в приемной доктора. Выйти из строя по медицинским причинам не было унизительным. И, тем не менее, это было унижение — ведь это значило, что у тебя больше нет одного не поддающегося определению и очень существенного качества, которое могло утратиться в любой момент.