О Христе по-другому. Подлинный смысл Страстей Христовых

И все же я думаю, что такое представление о божественном правосудии, которое должно быть восстановлено, уже осталось в прошлом и даже стало неприемлемым для современного мироощущения. Но Эдит Штайн исходила из другой точки зрения. Она очень хорошо осознавала всю мощь зла в этом мире, не просто местного и смешного зла, но зла планетарного масштаба, охватывающего весь мир, избавиться от которого собственными силами невозможно: «Не человеческие свершения придут к нам на помощь, но Страсти Христовы; мое желание — принять в них участие». Речь тут идет о духовной силе, которая одна способна побороть силы ненависти и гордыни. «Человеческие свершения» отсылают нас здесь к позиции отца Тейяра де Шардена? Возможно.

Но меня у Эдит Штайн больше всего привлекает то, что она прожила это участие в страдании Христовом как личный призыв Бога, призыв тем более насущный, чем сильнее становится опасность.

26 мая 1939 года она просит позволения у настоятельницы кармелитского монастыря в Эхте принести себя в жертву:

«Дорогая матушка, я прошу вас, позвольте мне принести себя в жертву искупления в Сердце Иисуса ради подлинного мира: чтобы царство Антихриста рухнуло, если можно, без новой мировой войны, и чтобы смог установиться новый порядок вещей. Мне бы хотелось, чтобы это произошло уже сегодня, потому что уже бьет двенадцатый час. Я знаю, что ничего не знаю, но этого хочет Иисус, Он, который, конечно, и многих других призовет к тому же».

«Этого хочет Иисус» и убеждение Эдит, что и многие другие тоже будут призваны к такой добровольной жертве. Итак, речь идет о призыве, который, она уверена, что слышит. Как мать Тереза святого Августина из Компьеня, она чувствует необходимость ответить на этот призыв немного торжественным поступком принесения себя в жертву.

Ту же тему, в еще более развернутом виде, мы находим и в ее «завещании», написанном 9 июня 1939 года: «Я принимаю, теперь уже с радостью, смерть, уготованную мне Богом, в совершенном послушании Его святой воле. Я прошу Господа принять мою жизнь и смерть в Его честь и к Его славе, ради всех движений пресвятого сердца Иисуса и Марии и святой Церкви, в частности, для поддержания, освящения и усовершенствования нашего святого ордена, Кармеля Колони и Эхта, в искупление недостатка веры у еврейского народа, пусть Господь будет принят Своими и пусть Царство Его придет во славе, ради спасения Германии и мира во всем мире, наконец, ради моих родных, живых и умерших, и ради всех тех, кого дал мне Бог, чтобы никто из них не погиб».

К сожалению, здесь невозможно прокомментировать множество других аспектов этого текста. Я могу лишь отослать вас к теперь уже многочисленным трудам, написанным об Эдит Штайн, ее жизни и творчестве. Меня же сейчас интересует снова звучащий здесь призыв к высшей жертве, как и в случае компьенских кармелиток. И там, и там, речь идет не о личном спасении, но о целых народах. В обоих случаях это принятие, сама эта жертва имеет смысл лишь тогда, когда сами карме-литки осознают, что их жертва будет иметь уходящее за пределы пространства и времени влияние на весь мир. Они представляют это себе в соответствии со схемой непосредственного воздействия Бога, действующего в соответствии с их заслугами, на умы и события. Они еще не могли себе представить, как можем мы сегодня, что их мысли, полные любви к Богу, и внешний мир, и образуют энергию, непосредственно воздействующую на сердца.

Именно такая убежденность и принесенная жертва и стали причиной канонизации Эдит Штайн как мученицы, хотя она была отправлена в газовую камеру как еврейка, а не как христианка. Я прекрасно понимаю, что ее обращение, а затем канонизация могут задеть ее прежних собратьев по вере. Но тут каждый свободен. И мусульмане становятся иногда буддистами или христианами, и наоборот. Если меньше христиан становятся иудеями (хотя среди моих друзей есть и такие), то лишь потому, что принятие иудаизма проходит не так-то просто[306].

Деликатный момент тут и в том, что Эдит Штайн рассматривает свою жертву как приносимую, хотя бы отчасти, ради спасения еврейского народа. Отсюда, при ее канонизации, реакция Рене-Самюэля Сирата, главного раввина центральной консистории Франции и вице-президента Совета раввинов Европы, усмотревшего в этом опасность: «Здесь происходит христианизация Шоа». Еще один автор увидел в этом попытку придать христианское значение еврейскому Холокосту[307].