О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе

Вы припомните: как реагировали на нее мужчины – все, без исключения, – когда она была еще нимфеткой. (И как же она умела с ними обращаться – и как, вероятно, презирала, а не только жалела, своего отца, который ведь эксплуатировал ее красоту и обаяние в интересах дела и даже – в чисто шкурных. «Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле только чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало, барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает».) Титулярный советник А. Г. Н. в темных сенях просит у нее, у четырнадцатилетней, поцелуя – и всю оставшуюся жизнь не может его забыть. И мы догадываемся, что не он первый, хоть Пушкин и вычеркнул «ее томные глаза, ее вдруг исчезнувшую улыбку, теплоту ее дыхания и свежее напечатление губок». Также не стоит сомневаться, что А. Г. Н. заплатил – или, во всяком случае, попытался заплатить – за этот поцелуй никак не меньше, чем рыжему кривому мальчику за последнее сообщение о ней.

Удивительно ли – если сообразить, в какой обстановке выросла эта девочка, – что она так скоро и ловко устроила свой побег? Применив способ единственно возможный и, конечно, давно обдуманный. Ни один ямщик не повез бы ее никуда без ведома отца, сколько бы ни размахивал Минский своей нагайкой. С его разрешения подвезти до церкви, а там – мало ли какой каприз – и до следующей станции – дело другое. Но в церковь Дуню отпускали по воскресеньям. Минский прибыл вечером в четверг. Уже в пятницу к обеду план побега обсужден и принят, и доктору за пособничество, за фальшивый диагноз выданы 25 рублей. Как бы ни был Минский красив, убедителен и находчив, – маловато времени с утра и до обеда, чтобы преодолеть хоть самое слабое сопротивление, особенно если папаша соблазняемой девицы тут же, возле, снует взад-вперед, а сама она – отнюдь не простушка робкого десятка. Короче, я подозреваю, что инициатором идеи был не Минский, а если все-таки он, то поддержка оказалась энергичней, чем он рассчитывал. Присовокупим свидетельство ямщика, «что во всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте». Вырин совсем ничего про нее не понимает, раз воображает, что она – заблудшая овечка, которую стоит только найти, чтобы она вернулась домой.

Возобновим в уме тот эротический абзац. Прибавим обморок – несомненно, притворный, а иначе необъяснимый: не такие, знаете ли, нервы у Авдотьи Выриной, чье детство прошло на почтовой станции, среди нескончаемых скандалов, под пьяный мат и угрожающие выкрики, чтобы ей терять сознание, едва завидев отца, которого она не очень-то боится. Но говорить с ним в присутствии Минского было бы ошибкой очень дорогостоящей (нужны ли пояснения? полистайте «Отца Горио»), – «и с криком упала на ковер», ни дать ни взять – вчера из пансиона.

Только такая женщина – решительная, волевая, с актерским талантом – могла заставить Минского жениться на ней. Тем самым переменив вроде бы неизбежную, почти состоявшуюся развязку повести. А также сделав оплаканную ею и нами смерть героя отчасти нелепой, – разве нет? В защиту Вырина можно только сказать, что этот брак действительно слишком неправдоподобен, и от такого человека, как Минский, никак нельзя было ожидать, что он справится со всеми трудностями (примите во внимание хотя одну, формальную: у невесты нет никаких документов).

Правда, у него был очень сильный мотив.

Потому как воля, решительность, актерский талант – все это побочные рефлексы. Отблески того неугасаемого пламени, которое наполняет ярким внутренним светом то некую Манон Леско, то некую Долорес Гейз, то некую Нину (если вам знакомо такое название – «Весна в Фиальте»). Ничем не могу доказать ни одного из этих утверждений. Разве что повествовательная конструкция Пушкин – Белкин – А. Г. Н. – Вырин очень похожа на приемы аббата Прево. Разве что в черновом конспекте у Пушкина Дуня убегает от отца ни с каким не с гусаром, а одна, и вслед за нею срывается в Петербург влюбленный в нее писарь – и отыскивает ее там и, горько разочарованный, возвращается и умирает, как и ее отец. Но ведь все это ровно ничего не значит.

А имеет (возможно, только для меня) значение – что «Станционный смотритель» есть история безнадежной страсти, занявшей человека на всю жизнь. Человек – вы давно догадались – обозначен инициалами А. Г. Н. Он приезжает на почтовую станцию трижды, с промежутками в несколько лет. Каждый раз очень волнуясь и проявляя нетерпеливую, тревожную любознательность. Его последнее появление выглядит бессмысленным, если не безумным: узнав, что станция упразднена, А. Г. Н. отправляется в село Н. за свой счет, хотя дорога неблизкая, а цель – «посетить знакомую сторону» – неопределенная, мягко говоря.

И эта поездка полностью окупается. А. Г. Н. добывает, наконец, и доставляет нам необходимую развязку – столь неожиданную, столь утешительную.

«И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных».

Он прощает судьбу и заключает с нею мир. Раз уж ей достало ума поступить с его бедной Дуней великодушно.