Обманутая, но торжествующая Клио (Подлоги письменных источников по российской истории в XX веке)

Среди политических пируэтов, разоблачений и начинавших разгораться тлеющих костров вражды и ненависти, сообщениями о которых были полны средства массовой информации, вряд ли остались незамеченными две страницы сентябрьского номера газеты "Известия", где был помещен форосский дневник Анатолия Черняева, помощника Президента СССР М.С.Горбачева[367]. Дневник привлекал непосредственностью фиксации событий в Форосе во время трех дней августовского путча и являлся ценнейшим историческим документом, подтверждающим искренние и человеческие заявления М.С.Горбачева о полной неожиданности для него произошедших событий, зафиксировал многие их детали.

Дневниковым записям было предпослано краткое предисловие, или, по терминологии автора, несколько "предварительных пояснений". Из них следует, что записи автор начал вести 21 августа, "еще будучи вместе с Президентом в блокаде". Однако они не были закончены тогда и были продолжены "в первые дни уже по прибытии в Москву". "Когда я писал там, -- продолжал Черняев, -через каждые полчаса включал "Маяк": между новостями шли "симфонии", от которых в той обстановке тошнило... Так вот, сведения от "Маяка" я тут же фиксировал: эти места печатаются другим шрифтом". По сообщению Черняева, он не собирался публиковать свои записи, рассчитывая использовать их позднее для мемуаров: "Но нелепости, недоразумения и преднамеренные гнусности в отношении Президента в средствах массовой информации заставили меня изменить мое намерение".

Уже начало "дневника" порождает ряд недоуменных вопросов, ответы на которые лежат только в плоскости признания его фальсифицированного характера. Записи, в соответствии с версией, изложенной в предисловии, начинаются 21 августа на даче Президента СССР "Заря". "Видимо, пора писать хронику событий, -- констатирует Черняев. -- Кроме меня никто не напишет. А я оказался свидетелем поворота истории". Из дальнейшего текста видно, что эта запись могла быть сделана, по крайней мере, в первые десять часов 21 августа, поскольку автор далее приводит сообщение "Маяка" в 10 часов 21 августа о событиях ночи с 20 на 21 августа. Из последующего видно, что текст "дневника" за 19--21 августа представляет собой фактически мемуарную запись 21 августа, что не может не показаться подозрительным. Во-первых, этот краткосрочный мемуарный налет никак не стыкуется с признанием самим автором исторической значимости переживаемого им времени как "поворота истории". Совершенно очевидно, что такое представление должно было появиться у него не 21, а, по меньшей мере, вечером 19 августа. Во-вторых, сам автор в предисловии прямо признается в своей "привычке вести дневник". Оба эти обстоятельства уже заставляют подозревать, что перед нами -- не тот подлинный дневник, который, конечно же, велся Черняевым в Форосе, а его позднейшая переработка.

Следы этой переработки можно обнаружить при медленном и углубленном чтении "дневника". Уже в самом начале этого документа встречается фраза, указывающая на пропуск текста подлинного дневника Черняева. Говоря о подготовке речи Горбачева при намечавшемся подписании текста Союзного договора, автор замечает: "Он ее несколько раз переиначивал..." Употребление обезличенного местоимения "он" применительно к Горбачеву, который до этого прямо не упоминался, показывает, что в подлинном тексте дневника Черняев до этой записи по меньшей мере один раз прямо упоминал Горбачева.

На следующий пропуск подлинного текста указывает эпизод встречи Горбачева с представителями ГКЧП. Пересказав основные требования путчистов в интерпретации Горбачева, Черняев далее приводит следующую фразу своего шефа: "Вы затеяли государственный переворот. То, что вы хотите сделать, -- с этим комитетом и т.п. -- антиконституционно и противозаконно". Первое упоминание в данном контексте Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП), без каких-либо предварительных пояснений о его создании, составе, функциях (что совершенно немыслимо для автора, осознающего историческую значимость происходящего), также подтверждает, что в подлинном дневнике Черняева о нем говорилось специально.

Умилительно, но от этого отнюдь не правдиво, звучит заключительная запись о беседе Горбачева с представителями ГКЧП. Рассказав о требованиях путчистов и твердой позиции Горбачева в отношении их предложений, Черняев далее неожиданно пишет: "С тем они и уехали". Вполне возможна такая запись в подлинном тексте. Однако она приобретает какой-либо смысл только в случае подробной реакции двух ведущих переговоры сторон на изложенные позиции, ибо, с чем уехали путчисты, из "дневника" совершенно неясно. Ясно, что в подлинном тексте дневника этот эпизод зафиксирован более подробно, ибо он -ключевой в понимании последующих событий.