Общественная жизнь мистера Тольромбля, мэра города Модфога

Повторивъ еще нѣсколько разъ это любезное обѣщаніе, Недъ обратился къ толпѣ съ длинной рѣчью, въ которой объяснилъ, какой онъ честный человѣкъ, сколько лѣтъ онъ прожилъ въ Модфогѣ и тому подобные интересные факты.

— Эй, не возьмется ли кто-нибудь увести его? воскликнулъ Николасъ:- я заплачу щедро.

Двое или трое охотниковъ тотчасъ выступило изъ толпы, но секретарь мэра вступился.

— Погодите! сказалъ онъ. — Извините, сэръ, но право опасно къ нему подойти; если онъ пошатнется и упадетъ на кого нибудь, то непремѣнно задавитъ.

Слыша это замѣчаніе, толпа раздалась и охотники отскочили на почтительное разстояніе. Недъ остался одинъ, какъ герцогъ Девонширскій, въ своемъ маленькомъ кружкѣ.

— Но, мистеръ Дженингсъ, возразилъ Николасъ Тольромбль: — онъ задохнется.

— Я очень буду сожалѣть объ этомъ, но никому безъ его помощи не снять съ него этихъ военныхъ доспѣховъ. Они такъ странно надѣты.

Тутъ Недъ горько зарыдалъ и такъ печально замахалъ шлемомъ, что каменное сердце было бы тронуто, но такъ какъ у толпы сердце не каменное, то воздухъ огласился веселымъ хохотомъ.

— Господи, произнесъ Николасъ, поблѣднѣвъ при мысли, что Недъ можетъ задохнуться въ своемъ древнемъ костюмѣ:- неужели, мистеръ Дженингсъ, ничего нельзя сдѣлать?

— Ничего, отвѣчалъ Недъ: — рѣшительно ничего. Господа, я несчастный, заживо погребенный въ мѣдномъ гробѣ.

Этотъ поэтическій образъ, плодъ его собственнаго воображенія, вызвалъ у Неда такой обильный потокъ слезъ, что толпа наконецъ почувствовала къ нему нѣжное состраданіе и начала гнѣвно спрашивать у Николаса Тольромбля, что онъ о себѣ думалъ, запирая живаго человѣка въ мѣдный гробъ. Одинъ же гражданинъ въ сѣромъ жилетѣ выразилъ мнѣніе, что Николасъ не посмѣлъ бы такъ поступить съ Недомъ, еслибъ послѣдній не былъ бѣднякъ, и предложилъ разнести четырехколесный фаэтонъ, или самого Николаса, или обоихъ. Послѣднее сложное предложеніе, повидимому, показалось толпѣ очень удовлетворительнымъ.

Однако, оно не было приведено въ исполненіе, такъ какъ въ эту минуту явилась на сцену жена Неда Твиджера, и Недъ, увидавъ ея издали, отправился по привычкѣ домой. Конечно, онъ не очень скоро передвигалъ ноги, которыя плохо шли подъ тяжестью мѣдныхъ доспѣховъ, несмотря на все желаніе поскорѣе очутиться дома. Поэтому, мистрисъ Твиджеръ вполнѣ достало время осыпать бранью Николаса Тольромбля. Она прямо высказала свое мнѣніе, что онъ чудовище, и что если ея мужъ потерпитъ какой нибудь вредъ отъ мѣдныхъ доспѣховъ, то она предастъ Николаса Тольромбля суду, какъ убійцу. Высказавъ все это съ подобающей яростью, она послѣдовала за мужемъ, который ковылялъ по улицѣ, громко жалуясь на свою несчастную участь.

Какой плачъ и стонъ подняли дѣти Неда по его возвращеніи домой! Мистрисъ Твиджеръ долго старалась снять съ него военные доспѣхи, но все тщетно. Поэтому она кончила тѣмъ, что повалила его на кровать, какъ онъ былъ, въ латахъ, шлемѣ, и цр. Страшно заскрипѣла кровать подъ тяжестью Неда, но не сломалась, и Недъ пролежалъ до слѣдующаго дня, кряхтя и отпиваясь ячменной водой. При каждомъ его стонѣ, мистриссъ Твиджеръ громко заявляла, что ему подѣломъ, и другого утѣшенія несчастный не могъ добиться.

Между тѣмъ, Николасъ Тольромбль и торжественное шествіе продолжали свой путь до ратуши, среди криковъ и свистковъ толпы, которая взяла себѣ въ голову, что Недъ былъ бѣднымъ мученикомъ. Оффиціально водворенный на своемъ почетномъ мѣстѣ въ залѣ муниципальнаго совѣта, новый мэръ произнесъ рѣчь, сочиненную его секретаремъ. Она была очень длинная и, вѣроятно, очень хорошая, но благодаря шуму толпы на улицѣ, никто ее не слышалъ, кромѣ самого Николаса Тольромбля. Послѣ этого процессія двинулась обратно въ значительномъ безпорядкѣ и въ Модфогъ-Голлѣ Николасъ Тольромбль задалъ муниципалитету торжественный банкетъ.

Но обѣдъ прошелъ очень скучно, и Николасъ былъ сильно разочарованъ. Всѣ муниципальные совѣтники были такіе сонные, тупые старики. Николасъ произнесъ нѣсколько рѣчей, какъ лордъ мэръ въ Лондонѣ, и даже сказалъ тоже самое, что лордъ мэръ и, однако, никто ему не рукоплескалъ. Только одинъ изъ гостей былъ въ веселомъ настроеніи, по онъ оказался дерзкимъ нахаломъ и назвалъ мэра Никомъ! «Что бы было, подумалъ Николасъ:- еслибъ кто-нибудь вздумалъ назвать Никомъ лондонскаго лорда-мэра? Онъ желалъ бы видѣть, что сказали бы на это меченосецъ, лѣтописецъ и прочіе должностные сановники столичной корпораціи. Они ему показали бы что такое Никъ!»

Но все это не было еще худшимъ дѣломъ Николаса Тольромбля. Еслибъ онъ не пошелъ далѣе, то остался бы до сегодня мэромъ и могъ бы произносить рѣчи до совершенной потери голоса. Но онъ почувствовалъ пристрастіе къ статистикѣ и сталъ философствовать; а статистика и философія побудили его совершить нѣчто, увеличившее его непопулярность и ускорившее его паденіе.