Очерки по психологии бессознательного

Сознательная установка моего пациента столь односторонне интеллектуальна и рациональна, что природа сама по себе восстает против него и полностью уничтожает мир его сознательных ценностей. Но он не может деинтеллектуализироваться и опереться на другую функцию, например на чувство; поэтому совсем не случайно, что ее у него нет. А у бессознательного она есть. Вот почему нам не остается ничего другого, как в известном смысле предоставить бессознательному руководство и позволить ему стать сознательным содержанием в форме фантазий. Если прежде пациент цеплялся за свой интеллектуальный мир и защищал себя с помощью рационализации от того, что он считал свой болезнью, то теперь он должен всецело уступить себя ей. Из этого следует, что когда им овладевает депрессия, ему не надо больше принуждать себя к работе или чему-то подобному, чтобы забыться, а надо принять свою депрессию и в некотором смысле дать ей возможность как-то выразиться.

Теперь это прямая противоположность уступчивости настроению, столь характерному для невроза. Это не слабость, не безудержные уступки, а трудная работа, суть которой состоит в том, чтобы, вопреки соблазну настроения, сохранить объективность и сделать последнее своим объектом, а не предоставлять ему возможность стать доминирующим началом. Надо попытаться дать выразиться своему настроению; оно само должно раскрыться и показать, что за фантастическую аналогию оно использует для самовыражения.

Приведенный выше фрагмент – это элемент визуализированного настроения. Если бы пациент не преуспел в сохранении своей объективности по отношению к своему настроению, то вместо образа фантазии у него было бы только парализующее ощущение, что все идет к черту, что он неизлечим и т. д. Но поскольку он дал своему настроению возможность выразить себя через образ, то ему удалось хотя бы небольшое количество либидо – бессознательной творческой энергии в живой форме – сделать сознательным содержанием и тем самым изъять его у бессознательного.

Однако такого усилия недостаточно, так как фантазия, чтобы быть полностью пережитой, тpeбyeт не только созерцания и пассивного переживания, но и активного участия. Пациент отвечал бы этому требованию, если бы и в фантазии вел себя так, как он, без сомнения, повел бы себя в действительности. Он никогда не стал бы спокойно смотреть, как пытается утопиться его невеста, а вмешался бы и не дал ей этого сделать. Так должно происходить и в фантазии. Если ему удастся повести себя в фантазии так, как он повел бы себя в действительной ситуации, то он тем самым докажет, что относится к фантазии всерьез, т. е. придает бессознательному значение безусловной реальности. Тем самым он одержал бы победу над своей односторонне интеллектуальной точкой зрения, что косвенно утвердило бы валидность иррациональной точки зрения бессознательного.

Это и было бы требуемым полным переживанием бессознательного. Но не следует недооценивать и реального значения: весь ваш мир оказывается под угрозой фантастической нереальности. Невыносимо тяжело хотя бы на миг забыть, что все это только фантазия, продукт воображения, кажущийся абсолютно произвольным и искусственным. Как можно объявить это «реальным» и даже относиться к этому всерьез?

От нас едва ли требуется вера в нечто вроде двойной жизни, в которой на одном уровне мы ведем себя как добропорядочные средние граждане, в то время как на другом – переживаем неслыханные приключения и совершаем героические поступки. Другими словами, нам не следует конкретизировать свои фантазии. Но в человеке живет необыкновенная предрасположенность делать именно это, а вся нелюбовь к фантазии и всякое критическое умаление бессознательного происходят, если смотреть глубже, единственно из страха перед этой предрасположенностью. И конкретизация, и страх перед ней суть первобытные суеверия, все еще сохранившиеся – и притом в самой живейшей форме – среди так называемых просвещенных людей. В своей гражданской жизни тот или иной человек может быть известен как сапожник, а в своей секте он наделен достоинством архангела. По всем признакам он мелкий торговец, но среди масонов – тайная знатная особа. Другой сидит днем в бюро, а по вечерам, на сеансах, предстает реинкарнацией Юлия Цезаря, заблуждающийся как человек, но на своем официальном поприще – непогрешимый. И все это – непроизвольные конкретизации.