Очерки по психологии бессознательного

Если после всего того, что было описано в предшествующих главах, читатель не почувствует себя в состоянии составить ясное представление о теории и практике современной медицинской психологии, то это меня не очень удивит. Я скорее отнес бы это на счет несовершенства своего дара изложения, так как мне с трудом удается собрать в единый наглядный образ ту огромную совокупность мыслей и переживаний, которая является предметом медицинской психологии. Толкование сновидения, возможно, на бумаге выглядит произвольным, неясным и искусственным; но на самом деле это может быть маленькой драмой непревзойденного реализма. Пережить сновидение и его толкование – это нечто совсем иное, нежели получить его жалкое отображение на бумаге. Все, что касается этой психологии есть, в сущности, глубочайшее ощущение, переживание; даже теория – и в тех случаях, когда она выражается в самой абстрактной форме, – непосредственно исходит из пережитого. Если я обвиняю фрейдовскую сексуальную теорию в односторонности, то это не означает, что она базируется на беспочвенной спекуляции; напротив, она тоже представляет собой верное отображение действительных фактов, которые практический опыт не может игнорировать. И если выводы из них перерастают в одностороннюю теорию, то это лишь показывает, какой силой убеждения – как объективно, так и субъективно – обладают эти факты. Едва ли можно требовать от отдельного исследователя, чтобы он возвысился над своими собственными глубочайшими впечатлениями и их абстрактной формулировкой, ибо приобретение впечатлений, равно как и мыслительное овладение ими, – это само по себе уже дело всей жизни. У меня перед Фрейдом и Адлером было большое преимущество: мое развитие осуществлялось не в узких рамках психологии неврозов; я пришел из психиатрии, хорошо подготовленный с помощью Ницше к восприятию современной психологии, и, помимо фрейдовской концепции, имел возможность наблюдать становление взглядов Адлера. Тем самым я был, так сказать, с самого начала вовлечен в конфликт и был вынужден не только чужие, но и свои собственные мнения рассматривать как относительные или скорее как проявления определенного психологического типа. Подобно тому как упомянутый случай Брейера оказался решающим для Фрейда, так в основе моих собственных взглядов лежит одно имевшее определяющее значение переживание. Во время моей студенческой клинической подготовки я довольно длительное время наблюдал случай сомнамбулизма у одной молодой девушки. Этот случай стал темой моей докторской диссертации[89]. Тому, кто знаком с моей научной продукцией, будет небезынтересно сравнить изложенные более 40 лет назад взгляды с моими более поздними идеями.

Работа в этой области – это труд первопроходца. Я часто ошибался и не раз должен был забывать то, чему научился. Однако я знаю и вполне примирился с этим знанием, что так же как из тьмы возникает свет, так и истина выходит из заблуждения. Я рассматриваю в качестве предостережения слова Гийома Ферреро[90] о «misérable vanité du savant»[91] и поэтому никогда не боялся своих ошибок и всерьез в них не раскаивался. Для меня научно-исследовательская деятельность никогда не была дойной коровой или средством приобретения престижа, а была вынужденным, нередко горьким разбирательством, необходимость которого диктовалась повседневным психологическим опытом работы с больными. Поэтому не все, что я высказываю, идет от головы, но кое-что идет и от сердца, и я надеюсь, что благосклонный читатель не упустит этого из виду, если, следуя за интеллектуальной линией рассудка, отметит некоторые лакуны, порой недостаточно заполненные. Гармоничного текущего изложения можно ожидать лишь тогда, когда автор пишет о вещах, уже хорошо ему известных. Но когда, побуждаемый необходимостью оказать помощь и вылечить, он действует как первопроходец, ему приходится говорить и о еще неизведанной реальности.

Заключение