Одесса — Париж — Москва. Воспоминания художника

Испытывая чувство удовлетворенности и радостной надежды, он продолжал:

— Только портреты должны быть готовы через месяц. Опоздать нельзя. Нарисовать их нужно масляными красками со сходством, как в натуре, чтобы их можно было узнать.

— Хорошо, — твердо сказали мы, — работать будем только масляными красками.

Торжественно подписали договор и, дружески попрощавшись с зампредом, пошли в гостиницу готовиться к утренней работе.

* * *

В 11 часов утра ко мне пришли два шахтера. Видные прокопьевские ударники: бригадир Борисов и забойщик Бредис. В покрытых угольной пылью шахтерских костюмах и резиновых шлемах. В их руках были шахтерские лампочки. Я решил начать с Борисова. Его спокойное, смуглое лицо с добрыми серыми глазами показалось мне более живописным. И я начал писать его первым.

Работал я с большим увлечением. Писалось легко. Портретом я был доволен. Но на шестой день, когда Борисов от позирования устал, он начал подремывать. Чтобы не дать ему уснуть, я ему сказал:

— Товарищ Борисов, расскажите что-нибудь о вашей жизни.

— Значит, — сказал он, оживившись, — вы хотите, чтобы я рассказал о себе?

Возбуждаясь, начал:

— Зовут меня Иван Акимович, родился в Сибири в 1906 году, когда гремела первая революция. Отец занимался крестьянством. Потом на лесозаготовках Судженских копий простудился и умер. Остался я один, а шел мне двенадцатый год. В 1921 году поехал на работу по укладке пути на Кольчугинской железной дороге, а в 1923 году на Урале поступил забойщиком в шахту.

Он рассказал обычную дореволюционную шахтерскую жизнь.

И каждый раз, как только он начинал погружаться в дрему, я ему дружески говорил:

— Иван Акимович, расскажите что-нибудь о вашей жизни.

Он охотно рассказывал, а я спокойно работал.

Порой мне казалось, что он родился на Севере зимой, когда завывала вьюга, и потому-то в нем живет постоянная потребность в тяжелом физическом труде, который его согревает. Что его глаза и сердце насыщены жаром, которого хватит на всю жизнь. И что ему тоскливо без людей.

Забойщик Бредис — другого типа шахтер. Латыш. Ему 60 лет. Родился в семье крестьянина-середняка. Семья большая — восемь человек, а земли мало. Пришлось бежать от такой жизни. Два старших брата бежали в Америку, а за ними на 22-м году жизни эмигрировал и он. В американских шахтах он проработал 26 лет. Потом потянуло в Россию. Второй десяток лет работает в советских шахтах. В общей сложности под землей работает 40 лет.

В 1924 году вступил в Коммунистическую партию. С 1928 года работает забойщиком в Прокопьевске. Один журналист написал о Бредисе: «Он прям, строен. Чувствуется, как его мускулы налиты железной силой. Неужели ему 60 лет, и 40 лет проведены под землей? Не верится».

Позировал он так же, как работал на шахте.

* * *

Через три недели к нам в номера явилось начальство поглядеть, как идут портреты. Портреты им понравились.

— Больно медленно работаете, художники, — сказал председатель Прокопьевского угольного района.

Тогда я ему сказал:

— А знаете, что великий итальянский художник Леонардо де Винчи свои портреты писал по три года?

— Ваш знаменитый итальянский художник тогда писал портреты для буржуазии, а вы пишете портреты для Советской власти и должны помнить о темпах. Разница большая. Поняли?

Девинов и я, сдерживая улыбки, сказали:

— Конечно, поняли.

* * *

Сегодня разбирали конфликт, возникший между эстетикой и большевистской техникой.

Чтобы придать нашим индустриальным пейзажам больше живописности и динамичности, из всех заводских труб мы пустили густые облака дыма. Бездымные трубы нам показались нежизненными. Как художники мы были правы. Но начальник Кемеровкомбинатстроя т. Норкин, поглядев на наши работы, с огорчением процедил:

— Услужили, друзья. Спасибо. Москва нам за такой дым даст такую нахлобучку.

И, после минутного молчания, добавил:

— Ведь дым это наше несчастье. Мы с ним боремся, а вы его рекламируете.

В Кемерово нас встречали, как знатных иностранцев. Были пышные банкеты и дружеские тосты. Мы не осрамились. Отвечали в стиле Стасова. На огромном шумном заводе один из нас, потрясенный всем виденным, подошел к главному мастеру и с нескрываемым волнением сказал:

— Когда я вижу, как вы спокойно в пламени и гуле блюминга тянете огненные рельсы, мне хочется крепко пожать вам руку.

На это мастер, крепыш с потным лицом, в темно-синих очках и невыразимой шляпе, мягко улыбаясь, ответил:

1935. Шахтерки. Бумага, уголь, сангина, белила. 56×58

— А когда я был в Москве в Третьяковке и видел замечательную картину, кажется Репина, «Убийство сына», мне тоже захотелось найти этого художника, который написал ее, и очень крепко пожать ему руку.

* * *

В Прокопьевске председатель горсовета, показывая нам два новых клуба, с непередаваемым достоинством произнес:

— В этих клубах и ваш Рафаэль, и Репин сочли бы честью для себя поработать.

* * *