Одри Хепберн - биография

"Отмою-ка я это золотишко с моей головы". Одри придумала себе и грим: голубоватая пудра, очень подходившая к ее аквамариновому костюму; белый грим, соответствующий платью бледно-кремового цвета. И она добавила также позолоченные "кончики" к ушам, чтобы подчеркнуть впечатление сверхъестественного. В день бродвейской премьеры Мел подарил ей маленькое ожерелье из настоящих морских водорослей. Одри всегда восхищали люди, умевшие сочетать остроумие с изобретательностью. После этого они еще больше сблизились.

Незадолго до того, как "Ундина" пошла в Бостоне, Одри позвонил ее голливудский агент Лью Вассерман и сообщил, что состоялся просмотр "Сабрины", и все пришли к выводу, что фильм удался. Она очень нуждалась в хороших новостях, подобных этой, так как по мере приближения нью-йоркской премьеры Одри переживала не только тяжелые приступы тревоги.

Начало сказываться напряжение последних двух лет. Простуда, упорно не поддававшаяся никакому лечению, указывала на нервное и физическое истощение. Одри стояла за кулисами, ожидая своего выхода. Это был комок нервов вместо феи, способной очаровать публику. Она боялась, что такое скудное одеяние может натолкнуть на сравнение со стриптизом у Минского. Беспокоил и темп спектакля, парик Мела и еще полдюжины других проблем, которые не имели к ней никакого отношения. Как только занавес поднялся, все заботы вдруг исчезли, словно их никогда и не было.

Нельзя сказать, что премьера "Ундины" на Бродвее 18 февраля 1954 года была встречена бурным восторгом публики. "Своей прелестью и безжизненностью, писал анонимный обозреватель "Тайма", - спектакль наводит на мысль не о придворном маге и волшебнике, а о придворном кондитере. Именно Одри оживила пьесу и вызвала в зрителях сочувствие к своей героине". "Более, чем кто-либо другой из актерского состава спектакля, - комментировал "Лайф", - она обладала даром играть старую сказку так, словно верит каждому ее слову, исполненному поэзии". Обозреватель из "Тайма" произнес тот приговор, с которым согласилось большинство нью-йоркских критиков: "... каким бы безмятежным ни было озеро, фея, появляющаяся из него, обладает особыми живыми и подвижными чарами. Игра Одри Хепберн в буквальном смысле сказочна".

Похвалы в печати не могли поправить здоровье Хепберн и снять напряжение, которое возникло из-за необходимости играть в восьми спектаклях в неделю. Близкие к ней люди замечали, что она делалась все более и более зависимой от Мела Феррера. Альфред Лант чувствовал, что за возражениями Одри, ее несогласиями с его режиссерскими решениями скрывается влияние Мела. Порой ему казалось, что у спектакля два или даже три постановщика. Более того, сценическое сотрудничество двух звезд дополнялось теперь и их личной близостью. А это вызывало неодобрение коллег. По традиции Одри выходила одна к зрителям на поклон, когда кончался спектакль. Ведь она играла роль той сказочной нимфы, имя которой стояло в названии пьесы. Но появление Мела Феррера рядом вечер за вечером, разделяющего с ней восторги публики, купающегося в лучах чужой славы, - все это вызывало едкие и бестактные замечания светских хроникеров. Мел воспринимался как "собственник, привыкший всеми распоряжаться". "То, что говорят в Нью-Йорке" - так была озаглавлена колонка Луэллы Парсонс в "Лос-Анджелес Экземинер" от 3 марта 1954 года. В ней говорилось: "У всего Нью-Йорка не сходят с языка имена Одри Хепберн и Мела Феррера, чьи отношения носят не только романтический характер, но и зиждутся на деловом фундаменте. Одри не дает интервью и не фотографируется без Мела и наоборот... Мел не отпускает ее от себя и на пять минут, а она же кажется совершенно им очарованной. Одри не первая из тех, кто не сумел устоять перед чарами Феррера. Теперь он свободен, и потому всякое может случиться". Это последнее замечание намекало на последний развод Феррера и - что было типично для голливудских репортеров - на то, что у знаменитостей начинается новый "брачный сезон".