Омар Хайям. Гений, поэт, ученый

Покинув покои Низама, Тутуш поспешил к себе, в свой укромный уголок. Иногда он уединялся в этом глухом убежище на старом торговом складе, с выходом к базару и во двор мечети. Там он имел свое потаенное место, поскольку не стремился, чтобы кто-нибудь еще знал об его существовании. Это его прибежище охранял немой египтянин, который числился хозяином комнат. Там, порывшись в сундуке с тремя замками, Тутуш извлек оттуда небольшой тонкий серебряный браслет, украшенный бирюзой цвета чистого неба.

Его принес в башню горбун, когда-то любимый шут прежнего султана. Этот горбун объяснил, что это знак от женщины по имени Ясми, которая просила передать, что она очень тоскует и что ее увозят далеко-далеко по дороге на запад, в Алеппо.

– Только в этом одном Омар неподатлив, – размышлял Тутуш, – и клянусь душой, не надо мне, чтобы он опять рванулся в западный мир, в Алеппо. Под угрозой гнева Низама, нависшего над моей головой, этого не будет.

И он решил избавиться от этой серебряной вещицы, послужившей посланием. Заткнув браслет в пояс, он запер сундук и вышел на узкую улочку. Когда он приблизился к стайке девочек-подростков, играющих у фонтана, он достал серебряный браслет и уронил его. Он не повернул головы на звук, когда браслет ударился о плоские камни. За спиной у него стало тихо, а затем раздались тихие восклицания и легкий топот босых ног. Тутуш обернулся и посмотрел назад.

У фонтана никого не осталось, а серебряный браслет исчез.

– Прячь камень среди камней, – процитировал он улыбаясь, – а песчинку в пустыне.

Низам ал-Мулк был доволен тем, как шли дела в обсерватории. Еще до окончания жаркого сезона в рабочей комнате уже стояли водяные часы.

Они представляли собой два больших колеса с определенным периодом вращения. Небольшое колесо поворачивалось шестьдесят раз за час, а большое колесо поворачивалось один раз в час. Серебряная стрелка наподобие наконечника у копья проходила вдоль размеченной шкалы от края до края ровно один раз от полудня до полудня и затем проделывала свой обратный путь уже в течение следующих суток.

По крайней мере, Тутуш считал их исключительно точными, но ходжа проинформировал его, что примерно за год или около того они сумеют определить их отклонение от точного времени. Тутуш посетовал, что часам не хватает миниатюрной статуэтки всадника, который отмечал смену дней острием своего копья. Такие часы он видел в замке. И Мей'мун лишь сочувственно посмотрел на него. Похоже, математики не нуждались ни в ком, кто бы напоминал им о смене дней.

Наконец все приборы прибыли, добавилось и еще четверо новых сотрудников обсерватории. Новый мраморный гномон тянулся к небу, и даже Мей'мун признал, что все готово и пора приступить к выполнению великой задачи по новому измерению времени. Мей'мун отводил на эту работу семь лет, Омар же полагал справиться с ней за четыре-пять лет.

– Душа моя, – вскричал Тутуш, – нам удается воздвигнуть целый дворец за четыре-пять недель!

– О да, – согласился Омар, взгляд его зажегся, – но, когда ваш дворец обратится в прах и там обоснуются лишь ящерицы, наш календарь все так же будет существовать.

– Будь у меня свой дворец, – рассмеялся пухлый начальник шпионов, – не стал бы я ни на йоту волноваться о событиях того времени, когда я и сам буду лежать среди ящериц.

Но он доложил Низаму о готовности шестерых астрономов, препоясавших чресла и заточивших свой ум, словно шпагу.

Вслед за тем Низам подготовил небольшой спектакль в честь своего господина султана за неделю до осеннего равноденствия, когда, по словам Омара, астрономы собирались приступить к своим наблюдениям.

В тот день Малик-шаха уговорили посетить башню после его возвращения с охоты на газелей. Во второй половине дня обсерватория напоминала павильон развлечений, с коврами, расстеленными по всему новому саду, и подносами с засахаренными цукатами и шербетом, разложенными в тени деревьев.

Туда прибыла депутация профессоров Академии и с ними мудрец Али, алгебраист, все в придворном облачении, и группа хранивших молчание мулл из мечети, которые держались в стороне ото всех присутствующих.

Низам приветствовал священнослужителей со всеми подобающими им почестями и усадил ближе всех к помосту, покрытому шелковым покрывалом и предназначенному для Малик-шаха, поскольку все они являлись членами всемогущего религиозного совета, но никакой симпатии к научным изысканиям они не испытывали. Он шепотом попросил Омара соблюдать осторожность и всегда становиться за ними и не говорить ничего, пока они не произнесут своих слов.

Омар вообще не имел никакого желания говорить. Он чувствовал себя зрителем в чуждой ему компании и был рад, когда стихли приветствия и все глаза повернулись к кавалькаде всадников, двигающихся наверх по холму от реки.