Опасность

– Пустышка? – не без сочувствия спросил меня Рябунский.

Я сконфуженно кивнул. Володины оперативники, тактично гася усмешки, разбрелись по квартире, проводя, для очистки совести, углубленный осмотр. Сам я прекрасно понимал, что едва ли кто-то еще может здесь отыскаться в шкафу или под кроватью. Вздохнув, я тоже приступил к осмотру, в ходе которого, как ни странно, несколько приободрился.

Собственно говоря, квартира Валентина Дмитриевича Лебедева не могла быть на все сто процентов отнесена к пустышкам. Более того: кое-что здесь внушало безусловный оптимизм.

Во-первых, беспорядок в лебедевском жилище ничем не напоминал того ужасного разгрома, который мы застали в квартирах Фролова и Григоренко. Да, и здесь один из шкафов был открыт и одежда была брошена на диван, однако это походило не на следы обыска, а на результат поспешных сборов. Стало быть, Лебедев, скорее всего, был жив, и мне еще предстояло выяснить, с чего это он решил удариться в бега и, кстати, где сейчас пребывает. Всего-то-навсего.

Во-вторых, в пользу версии мирного бегства свидетельствовала и одна моя находка, скромно висящая на стене в бедной, но аккуратной рамочке. Та самая любительская фотография, не разорванная и не подожженная. Теперь-то я мог спокойно рассмотреть всех. На недостающей половинке обнаружилось всего три человека. Один из них был, вне всякого сомнения, покойным Григоренко. Второго я узнал по бороде – Курчатов. Третий, самый юный персонаж, во время съемки, вероятно, чем-то отвлекся, чуть повернул голову – и потому лицо его оказалось несколько смазанным. Скорее всего, этот фотографический брак и спас Лебедеву жизнь: те, кто искал его по фотографии, так и не смогли понять, кто же именно на снимке. Мне внезапно пришло в голову, что двух стариков, Фролова и Григоренко, могли привязывать к креслам и пытать, чтобы выяснить у них именно это – фамилию человека, стоявшего рядом с Курчатовым на любительском снимке. И ведь ни тот, ни другой старик почему-то не выдали Лебедева своим мучителям, оставив ему, таким образом, шанс.

А значит, шанс остался и у меня…

– Мы тебе еще нужны? – участливо поинтересовался Рябунский. – Ребята осмотрели квартиру, все чисто.

Я развел руками: простите, мол, так получилось.

– Извини, Макс, – Володя старался не смотреть мне в глаза, поскольку ему самому было неловко. – Но нам придется указать в рапорте, что мы вытянули пустышку.

Я пожал плечами: понимаю, мол, служба такая. Рапорт Рябунского сразу же будет передан полковнику Королькову, а буквально через час дойдет до генерала Голубева. А это означает, что на ближайшие полгода не видать мне собственной группы поддержки, как своих ушей. В свете последних событий потеря более чем ощутимая. Но генералу разве объяснишь? У него – принципы. У него нет любимчиков. Прекрасная черта характера, но крайне несвоевременная. Сейчас я предпочел бы быть голубевским любимчиком. Хотя бы на месяц. На неделю… Но генерал тверд, как утес.

Рябунские хлопцы, между тем, организованно покинули квартиру. Последний из уходящих профессионально-быстро вправил выбитый замок, и тот, как ни в чем не бывало, щелкнул. И то хорошо. Обратно на Лубянку придется, правда, добираться на метро, поскольку мой «жигуленок» остался на стоянке возле Управления. Однако это, в конце концов, было самым меньшим из всех зол, которые мне сегодня предстояли.

А, ладно. Семь бед – один ответ. Я стал внимательно просеивать все бумажки, найденные в квартире, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку. К сожалению, В. Лебедев, должно быть, внимательно смотрел Детективные кинофильмы и никаких следов мне не оставил. Можно, конечно, пригласить сюда нашего управленского эксперта Диму Прокудина. Но лучшее, что он сможет здесь обнаружить, – это пару отпечатков хозяина квартиры. И отпечатков наверняка таких же смазанных, как и лебедевское лицо на фото.

Обозревая бумаги беглого Лебедева я наткнулся на остатки толстого ежедневника – чуда конспирации. Не желая тащить с собой том в солидном переплете и боясь что-нибудь оставить, хозяин квартиры вырвал все исписанные страницы и несколько чистых страниц, к исписанным прилегавших. Таким образом Дима Прокудин был лишен удовольствия восстановить даже слабые следы написанного. Да что там Прокудин – тут бессилен был бы сам Сережа Некрасов, мастер отгадывать всякие ребусы. На всякий случай я, как дурак, перелистал все чистые страницы, убедился в хорошем качестве бумаги и уже собирался бросить эту улику к остальным ее бесполезным собратьям, как вдруг… Вот оно, сыскное везенье! На форзаце, изрисованном какими-то абстрактными каракулями, я разглядел несколько цифр. Когда-то, давным-давно, когда ежедневник еще не успел превратиться в подобие записной книжки, хозяин квартиры нацарапал в уголке чей-то номер телефона. Очевидно, потом он его куда-нибудь переписал, но здесь-то следы остались. И я смог разобрать все семь. И даже прочесть в высшей степени странную подпись, сопровождавшую эти цифры: Костя (мумия).