Опасность

Тут физиономия Филикова возникла перед моими глазами, качнулась, расплылась, и я сообразил, что все-таки засыпаю, убаюканный своими воспоминаниями годичной давности. Я еще успел щелкнуть выключателем тусклой лампочки у изголовья, а потом окончательно провалился в глубокую яму полусна-полубреда. Мне приснилась почему-то Маша Бурмистрова, которую я видел только на фотографии. У Маши были очки редактора Боровицкого и глаза под очками тоже редактора Боровицкого. Это будет бомба, Макс… – ласково говорила мне Маша-редактор голосом кудлатого визажиста Бориса Львовича. Какая бомба? – умоляюще интересовался я, чувствуя, что вот-вот пойму нечто очень важное, некий ключ к разгадке, ускользающий от меня. Известно, какая, – отвечала мне Маша-редактор-визажист, постепенно превращаясь в генерала Голубева. – И если ты, Макс, через полчаса не положишь мне на стол ответ на запрос депутата Безбородко… – Плюньте вы на депутата! – дерзко перебивал я свое начальство, занятое такими пустяками. – Не время. – Нет, время, время! – настаивал генерал громким голосом, стуча кулаком по столу. – Подъезжаем! Сдавайте постели! Я только было начал удивляться, какие постели генерал имеет в виду и при чем здесь вообще постели, и куда их следует сдавать, – как в этот же самый момент взял и проснулся. Мы действительно подъезжали. И проводник барабанил в двери купе, призывая проявить сознательность и тащить в его проводницкую простыни и наволочки.

– Подъезжаем, – предупредил я своего соседа Евгения, мирно дрыхнущего на своей полке. У того, видимо, был большой опыт железнодорожных путешествий, поэтому дважды повторять мне не пришлось. Сосед Евгений еще с закрытыми глазами, как лунатик, спрыгнул со своей полки, собрал казенное бельишко в комок и, чуть пошатываясь, выбежал из купе. Вернулся он минут через десять – благостный, полностью удовлетворенный, держа в руке почти уже опустошенную пивную бутылку. Где он сумел раздобыть пиво так быстро, выскочив из купе буквально в одних трусах, так и осталось для меня загадкой.

– Сейчас приедем, – сообщил он мне, одеваясь и сноровисто укладываясь. Обе пустые бутылки он, чтя неписаные пассажирские законы, оставил на видном месте, для проводника. Если бы проводник оказался сволочью, то бутылки следовало бы выбросить в окно. Из принципа.

– Вы местный? – поинтересовался я у Евгения, тоже приготовившись к высадке. У меня была с собой карта Саратова, но старая, доавгустовская. Наверняка и Саратова коснулась эпидемия переименований. Еще в Москве, рассматривая карту, я решил, что здешняя центральная площадь, названная в честь Революции, сегодня уже именуется как-нибудь по-другому.

– Ага, местный, – с довольным видом кивнул Евгений. – Если интересуетесь ресторанами, то могу порекомендовать… – Посредине этой тирады он вдруг вспомнил о моем антиалкогольном недуге, дико засмущался, что наступил, вероятно, на больную мозоль, и притих.

– Где у вас тут, в центре, какой-нибудь киоск горсправки? – осведомился я. – Адрес, понимаете, хочу найти…

Евгений понял, что его невольная бестактность прощена, и приободрился.

– Горсправка? – переспросил он. – Вроде был киоск на углу Ленина и Горького. То бишь теперь Московской и… Горького. В общем, рядом с площадью Революции. Вернее, я хотел сказать – с Театральной площадью. Черт с этими названиями…

«Так-так, – похвалил я самого себя за догадливость. – Значит, Театральная. Где же, интересно, там театр?»

Вопрос этот задать я уже не успел. Мы неожиданно приехали, и Евгений, не дожидаясь окончательной остановки вагона, уже выкатился из купе. На прощание он помахал мне рукой – и скрылся. В окно купе я успел заметить, как мой бывший сосед в окружении встречающих – по виду таких же, как и он, попов-расстриг с портфельчиками – проследовал по перрону. В руке у него была новая бутылка с пивом… Я сглотнул слюну, подхватил свой легкий чемоданчик системы дипломат и тоже покинул свое купе. Я нарочно замедлил шаг, поскольку впереди меня оказался раненбургский Ван Гог, который трудолюбиво тащил к выходу из вагона свое хозяйство – рюкзачок, этюдник и полотно с едоками цветов. При свете дня картина показалась мне еще более безумной, да еще и чрезвычайно аляповатой по цвету. Вполне возможно, что живописец, ко всему прочему, был еще и дальтоником. Беда, как известно, не приходит одна.

Я еще немного выждал, чтобы покинуть вагон не сразу вслед за художником, а несколько позже. Если он и вправду прибыл на выставку «Творчество душевнобольных», то его могут встречать санитары, а заодно заграбастать и меня, до кучи. В тот момент, как творец-дальтоник вышел из вагона, раздались громкие крики. Я решил было, что санитары уже вяжут живописца, а он вырывается, бьет их этюдником, кричит и явно намеревается отхватить кому-нибудь ухо.