Оппенгеймер. История создателя ядерной бомбы

Кэтрин стала для Роберта тем, чем Лаура была для Петрарки – воплощением идеальной женщины. Любовь Роберта была скорее поклонением, нежели физической страстью, и вряд ли во время их длительных и частых прогулок он пытался переходить границы дозволенного. Воспринимала ли Кэтрин его чувства всерьез? Если даже и не воспринимала, то никак не показывала этого. Флирт – не измена, а пикантная приправа к жизни, разве не так? Эта история будет иметь продолжение, а пока что Роберт получил то, чего ему всегда не хватало: он стал более раскованным и уверенным в себе. Как сказали бы в наше время – «перестал зажиматься». Ранчо отца Кэтрин «Лос-Пинос» («Сосновое»), расположенное к северу от столицы штата Санта-Фе, стало местом, в котором, по словам Смита, «Оппенгеймер впервые в жизни почувствовал, что его любят, ценят и восхищаются им».

Если бы Оппенгеймера попросили выразить свое отношение к Нью-Мексико формулой, то, скорее всего, она имела бы следующий вид:

Свобода + Любовь = Нью-Мексико

Свобода не случайно стоит на первом месте, потому что ощущение свободы, оставшееся от эпохи первопроходцев, доминировало над всем остальным. В Нью-Мексико все было как-то проще и дышалось здесь привольнее, чем в Нью-Йорке, как в прямом, так и в переносном смысле.

Tierra de Encanto не просто очаровала Роберта Оппенгеймера, она взяла его в плен и не отпускала до конца жизни.

С подачи Кэтрин Пэйдж наш герой обзавелся коттеджем, расположенным неподалеку от ее ранчо. Сначала снял на длительный срок, а по истечении его купил. Коттедж был сложен из бревен и сырцового кирпича[14], поэтому его прозвали «хижиной». «Официальное» название «Перро Калиенте» в переводе с испанского означало «горячая собака». История происхождения названия была следующей. Когда Кэтрин спросила Роберта, нравится ли ему коттедж, тот воскликнул: «Хот-дог!»[15], что на жаргоне того времени соответствовало современному cool[16]. «Перро Калиенте» стало уединенной обителью (хижина, шесть акров[17] и ручей), в которой наш герой отдыхал от мирской суеты.

Глава четвертаяСтудент

Вместо пяти тысяч энергичных, начитанных молодых людей с живым умом, собравшихся вместе для обдумывания идей и обмена ими, я вижу пять тысяч неотесанных деревенщин, покинувших свои вонючие фермы или захолустные городишки только для того, чтобы поорать на бейсбольных матчах.

Фрэнсис Фергюссон

Под приведенной в качестве эпиграфа фразой из письма Фрэнсиса Фергюссона к Герберту Смиту Роберт Оппенгеймер охотно бы поставил свою подпись. При близком знакомстве Гарвардский университет оказался весьма далеким от того идеального представления, которое формировали воспоминания его выпускников вкупе с рекламными буклетами. Люди обычно вспоминают о своей alma mater только хорошее, ведь тень репутации учебного заведения ложится на каждого выпускника, да и вообще хорошее дольше сохраняется в памяти.

Разумеется, Фрэнсис делился с другом своими впечатлениями от Гарварда, так что Роберт приехал туда уже подготовленным, без розовых очков и радужных надежд. Но был один фактор, который Фергюссон оценить не мог – антисемитизм. Поступление Роберта совпало по времени с кампанией за введение квоты на обучение евреев, развернутой президентом Гарвардского университета Эбботом Лоуренсом Лоуэллом.

Лоуэлла сильно беспокоил рост доли студентов-евреев. Их уже было свыше двадцати процентов, в то время как в Принстоне, главном конкуренте Гарварда, – всего три процента. Казалось бы, ну и что с того? Но не будем забывать, что времена были другие, а также, что Гарвард и прочие университеты, объединенные впоследствии в Лигу плюща[18], соперничали между собой не только в научной, но и в политической сферах. Высокий процент студентов-евреев никак не коррелировал с имиджем самого элитарного университета Соединенных Штатов, этакого академического клуба для избранных. Возможно, что сам Лоуэлл не имел ничего против евреев, но президентская должность обязывала его делать все возможное для укрепления репутации Гарварда. Тем более что буквально под носом был весьма тревожный пример: после того, как в Колумбийском университете доля студентов-евреев дошла до сорока процентов, оттуда начался отток «сливок общества». Как уже было сказано выше, квоту установить не удалось, но некоторые дискриминационные меры более мелкого порядка были введены.