Ошимское колесо

Похороны состоялись спустя три дня, а до тех пор тело отца охраняли стражники, пока самые набожные по очереди подходили к гробу, чтобы почтить должность, если уж не человека. Мы собрались на Чёрном Дворе – на просторном прямоугольнике между Бедным Дворцом и Марсейльской башней. Обычно его использовали для тренировки лошадей, но он по традиции был зарезервирован для сборищ у гроба перед процессией на кладбище или в церковь, в зависимости от положения почившего при жизни. Сегодня, под угрюмым ветреным небом, планировалась кремация. Расколотые поленья палисандрового дерева и магнолий, выбранные из-за аромата, сложили в погребальный костёр выше всадника. Гроб отца лежал на деревянной горе – отполированный, блестящий, украшенный серебром и с тяжёлым серебряным крестом на крышке.

Сюда вышел весь дворец. Это был младший сын Красной Королевы, главный священник страны. На многоярусной платформе для королевской семьи выше всех стоял паланкин Гариуса, рядом ниже сидели Мартус, Дарин и я, а наши кузены расположились перед нами уровнем ниже. Старший брат отца, дядя Паррус, остался в своих владениях на востоке. Послание не успело бы до него дойти, не говоря уже о времени, которое понадобилось бы ему, чтобы приехать. И в любом случае, в связи с вторжением бабушки в Словен, вряд ли главному лорду востока было уместно покидать свой замок на границе.

Я получил сообщения, требовавшие моего внимания – нарушения порядка в пригороде этим утром – но не мог не отдать должное отцу. Почему-то после смерти матери нам нечего было сказать друг другу. Мне нужно было это исправить. Всегда кажется, что время ещё найдётся. Вечно откладываешь на потом. А потом внезапно времени совсем не остаётся.

– А вот и он. – Дарин слева от меня кивнул в сторону двора. Из-под Адамовой арки появилась толпа аристократов, которые весело переговаривались, несмотря на мрачную чёрную и серую одежду.

– Бабушки нет всего десять дней, а он уже думает, что всё здесь принадлежит ему. – Сказал Мартус, сидевший рядом с Дарином.

В центре толпы я узнал самого старшего брата моего отца, дядю Гертета. Не по росту – который был скромным – а по качеству рубашки из жёлто-зелёного блестящего шёлка, выглядывавшей через широкий разрез из-под траурной накидки, которая туго натянулась, не в силах вместить его обильный живот. Перед ним неслась его свита – потешный двор, который он собрал для тренировки на тот гипотетический случай, если трон перейдёт к нему. Глядя на него, можно было подумать, что он решил, будто его мать убралась навсегда – и не просто на военную кампанию, а в могилу.

Сыновья Гертета, Джонат и Роланд, отделились и сели на нижний ряд среди остальных кузенов, вместе с лордами и баронами. А их отец, потея в своём наряде, несмотря на прохладный ветерок, взобрался по деревянным ступеням на самый высокий уровень, где втиснулся рядом с паланкином Гариуса. Невероятный наследник не потрудился даже кивнуть, и даже никак не показал, что заметил своего дядю, если не считать того, что ему пришлось втиснуться рядом с зашторенным паланкином.

– Давайте поскорее. – Громко крикнул Гертет за нашими спинами. Я обернулся и увидел, что он рукой приглаживает ко лбу влажные пряди седых волос. Со своей отвисшей челюстью и налитыми кровью глазами он выглядел куда более вероятным кандидатом в могилу, чем мой отец когда-либо. – При жизни Реймонд достаточно заставлял меня ждать на этих своих мессах. Пусть не тратит больше нашего времени впустую.

Архиепископ внизу на площади, увидев взмах руки Гертета, начал громко читать из огромной библии, которую держали перед ним два мальчика-певчих.

– Вся эта история с погребальными кострами – просто чушь собачья. – Гертет всё ворчал за моей спиной. – У меня поутру есть дела получше, чем торчать здесь и нюхать, как готовится Реймонд. Надо было засунуть его в крипту вместе с остальными Кендетами.

Поскольку наша фамилия передаётся через монарха, все мы были Кендетами, несмотря на то, что три сына бабушки были от разных отцов. Раньше я всегда гордился этой фамилией, хотя здесь, на платформе, гордость несколько портил тот факт, что приходилось делить её с Гертетом. Я надеялся, что его мнение о кремации мёртвых не покинет дворца. Убеждать вермильонцев эксгумировать и сжигать мертвецов было нелегко и без глупостей, которые провозглашал Гертет Кендет.

Наконец, с латынью и ложью было покончено. Архиепископ Ларрин захлопнул громадную библию с грохотом, эхо которого разнеслось по Чёрному Двору, и его бесповоротность бросила меня в дрожь. Печать отца висела на епископской шее, поблёскивая на солнце. Младший клирик передал Ларрину горящий факел, и тот должным образом бросил его в растопку, сложенную у погребального костра. Пламя занялось, разрослось, затрещало, взревело и принялось пожирать поленья сверху. К счастью ветер дул с юга и уносил дым прочь от нас – серые клубы поднимались над Марсейльской башней над стенами дворца, и улетали над городом.